Элли Ив – Цветет кипрей (страница 1)

Элли Ив

Цветет кипрей

.

Пролог

Воздух вибрировал от напряжения. Недовольство подгорцев, копившееся годами, наконец вырвалось, слившись в единую какофонию звуков. Каждый, кто жил вблизи Чернобора, гневался на несправедливость: у одной муж с охоты не вернулся, у другого – жена, ушедшая за ягодами. Кто-то оплакивал скот, кормивший всю семью. У каждого была своя боль, своя поруха.

Невидимая грань разделила мир. Со стороны Подгорья в общем гуле вырывались обрывки фраз:

"Сколько можно!",

"Мы устали…",

"Жизни нет",…

Напротив, безмолвно и неподвижно, стоял молодой парень. Но взгляд его был тяжек и глубок, словно у старца, познавшего все тайны бытия. По – разному кличали его, и Лесовик, и Лешак, и Леший. Да только как не назови, это Хозяин леса, его хранитель и покравитель. Никто никогда его раньше не видел, но всегда сельчане ощущали его присутствие в лесу, даже если кругом немая тишина стояла, что даже птица голоса не подавала.

Лес кормил людей, да только всё чаще с теми, кто уходил в него, стали происходить несчастья. Быстро жители поняли, кто выгоняет их из Чернобора. Да только ничего поделать не могли. Вот и кричал каждый о своих бедах в бессилии.

Слушал Хозяин леса, и с каждым словом людей лицо его хмурилось, а небо заволокли свинцовые тучи. Не выдержал он обвинений и бранных слов:

– Молчать! – одно слово сорвалось с его губ, и разлетелось на четыре стороны света, что аж лес ходуном заходил, и крыши у домов затрепетали.

Замолчали люди, да только ахнули от мощи Хозяина леса.

– Вы, люди, вовсе потеряли уважение к лесу! – продолжил Леший, и голос его был подобен шуму вершин, то глухой и бархатный, то пронзительный, как удар сука.

– Он дает вам пищу и кров. Но в вас нет благодарности. Вы губите детенышей, разоряете гнезда, рубите заповедные деревья. Шумите, бранитесь, не спрашивая позволения.

Жители села стояли, потупив взоры, в безмолвном признании. А Леший продолжил:

– Я, как хранитель, караю тех, кто причинил зло лесу и его обитателям. Вы получаете по заслугам. Но я дам вам последний шанс. Заключим Договор – Завет. Есть ли среди вас тот, кто ходит в чащу и всегда возвращается?

Люди стали оглядываться и перешептываться между собой. Недолго посовещавшись, вытолкнули вперед парнишку, щуплого, но с высоко поднятой головой.

– Как звать? – прогремел голос Лешего.

– Любомир, – твердо ответил парень.

– Чем ты занимаешься, Любомир? Есть ли у тебя семья? – звучание стало мягче, будто шелест листвы.

– Я бортник, собираю мед диких пчел в глуби леса. Есть родители, да недавно женился, – ответил парень честно, заглушая внутреннюю дрожь.

– Значит, мир и впрямь любишь, – заметил Леший, – Коль из глубин возвращаешься, в лесу ведешь себя скромно. Будешь Хранителем условий Договора. И твои потомки наследуют эту обязанность. Я научу тебя, ты – своего ребенка, и так из рода в род.

И обратился Леший к народу:

– Пока вы будете почтительно относится к лесу, он будет отвечать вам благодатью, дарами и изобилием. Но если вы забудете о долге своем, уж пеняйте на себя…

Так был скреплен пакт о ненападении и взаимном уважении границ. Хозяин леса признал право людей жить вблизи леса и использовать его умеренно и по правилам. А селяне признали Лешего полноправным владыкой чащи и согласились платить ему регулярную "дань уважения".

По условиям люди должны были отдавать первинку: первый сноп, первый кувшин молока от новой телки, первый каравай, лучшую соту, первую добычу сезона. А также приносить календарную требу в ключевые дни – накануне Купалы, в Велесовы дни и в первые осенние заморозки. Леший же определил чертоги – заповедные дебри, где запрещалось рубить, пасти скот и даже громко говорить. А во всем лесу отныне воспрещались шум, брань и хвастовство. Перед входом следовало мысленно просить разрешения, а уходя – благодарить за дары.

Леший же дал слово не пугать людей, не заводить в топи, не насылать морок и хворь. Напротив – указывать путь и предупреждать о буре или волках знаками. И щедро одаривать урожаем: грибами, ягодами, целебными травами.

Так и повелось в Подгорье, и снова наступила тихая, мирная жизнь.

Шли годы, сменялись поколения. Сказание о встрече с Лешим передавалось из уст в уста, обрастая новыми подробностями. Кто-то описывал его древним, скрюченным стариком, кто-то – чудовищем, сплетенным из веток и мха. История всё больше походила на сказку, ею пугали детей, чтоб не ходили в чащу одни. Но условия Договора нарушать не решался никто. Мало ли что…

Глава 1

Утренняя заря протянула в светлицу свой первый хрупкий луч. Медленно провожу гребнем по русым, почти льняным прядям. В отражении на меня смотрит миловидная девушка – лицо уже утратило детскую округлость, но ещё не обрело чётких черт зрелой женщины. Для замужества, впрочем, и этого достаточно. Мою судьбу, как мне порой кажется, начертали ещё до первого моего вдоха. Дочь Велеслава, зелейника и знахаря, чьим именем благословляли больных по всей округе. Его ученица, наследница ремесла. И невеста старостина сына. Этими тремя словами определялась моя участь. Глубинная тревога на миг отозвалась в глазах тихой грустью. Как же хотелось самой распорядиться собственной долей! Но печаль я тут же отогнала: травы впитывают душевные колебания, и от горьких мыслей целебная сила их улетучивается.

Традиции, обычаи, ритуалы нашего рода я чту и люблю. У меня всегда была особая связь с лесом. Я ощущаю его дыхание, улавливаю перемены настроения, слышу беззвучный стон раненых деревьев и радость пробуждающейся весной земли. Оттого отцовское ремесло стало для меня не обязанностью, а призванием. Лишь одно не приемлю – его нетерпение выдать меня замуж.

Сегодня я облачилась в длинную льняную рубаху с узорной вышивкой: вензеля из синих и алых нитей опоясывают подол, обвивают рукава и обрамляют ворот. Поверх – расклешённый сарафан тёплого охряного оттенка. В руках замерла красная лента для косы, но в последний миг я откладываю её, выбрав вместо неё скромную, серовато-бежевую. Не время привлекать взгляды, напоминая о своём незамужнем статусе. Мне семнадцать – возраст, когда многие уже носят кокошник невесты. Но у меня другие приоритеты. Я должна стать достойной сменой своему отцу.

Вчера закончилась противовоспалительная мазь, и мне нужно как можно скорее приготовить новую. А нынче, в час, когда роса ещё не вся сошла с лепестков, самое благоприятное время для сбора цветущего кипрея. Беру свое любимое лукошко и кладу в него все необходимое: серп с белой ручкой, мешочек для трав и малую требу Хозяину леса.

Выхожу из избы, направляясь знакомой тропой с детства. Вокруг тихо, лишь роса осыпается с травинок, сверкая на первом солнце. В это время травы самые сочные, самые душистые – всему этому научил меня отец.

У самой опушки я остановилась у пограничного дуба, чьи корни сплетались с корнями берёзы-сестры, и возложила ладонь на шершавую кору:– Сестра-берёза, брат-дуб, пропустите, голосите Хозяину: идёт дочь Велеслава, не со злом. Сердцем слушаю, травы прошу для дела. Дарую песню за проход.

И начинаю тихо напевать свою, с детства сложенную песню:Нить серебряна – от месяца к росе,Нить зелёная – от корня к листве.Нить тихая – от печали к слезе,Нить живая – от сердца к крови.Я не рву, не ломаю, лишь пальцами вожу,Запутаюсь – сама распутаю.А оборвётся одна – мир светлее не станет,Только боль по лесу растает.

Лес ответил взаимностью: берёза склонила ветви, будто кланяясь. Но вместе с этим я почувствовала нечто иное – лёгкое, но настойчивое волнение, пробежавшее по древесной коже. Оно пульсировало в глубине, передаваясь от корня к корню, от ствола к стволу – не тревога, не страх, а тревожное ожидание, словно лес напрягся перед грядущей переменой и пытался предупредить меня без слов.

Я знаю место, где растет кипрей: солнечная опушка, усыпанная розовато-лиловыми метёлками. Там же, меж трав, спеет земляника. Собрав часть цветов, я не нарушу равновесия – природа восполнит утрату.

Шагая по узкой тропе, я вдыхаю лесные благовония: запах мха после дождя, пряную горечь хвои, сладость цветущего клевера. Здесь, среди шелеста листвы и пения ручья, я обретаю покой, отрешаясь от мирских уз и предопределённых судеб.

Внезапно взгляд зацепился за камень необычной формы. Овальный, гладкий, будто отполированный веками водной глади. Его поверхность переливалась жемчужным сиянием, отливая серебром в пробивающихся сквозь листву лучах. «Странно, – мелькнуло в мыслях, – таких в наших лесах не водится». Я хотела пройти мимо – отец всегда учил: не бери из леса без спроса, не нарушай порядка. Но что-то невидимое тянуло меня к этому камню, будто он звал меня по имени. Наклонившись, я подняла его. Камень оказался тёплым на ощупь, и лес не возроптал – ни шелест ветвей, ни холодок в спину. Присмотревшись, я увидела, как в его глубине мерцает едва уловимый свет. Несмотря на отцовские заветы, я положила находку в лукошко – тихо, почти виновато.

Добравшись до поляны, замерла, как всегда, в немом восхищении. Сколько бы раз ни видела – дух захватывает от этой щедрой красоты: султаны иван-чая, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кружево хвойных ветвей, дрожание воздуха над нагретой землёй.Шепнула, обращаясь вглубь чащи: «Хозяин лесной, дай взять цвет твой на здоровье и на пользу. Не во гнев тебе, а на радость. За твою ласку – моё уважение». И оставила на широком мшистом пне малую требу.Время за сбором трав для меня всегда течёт иначе. Я будто вступаю с растениями в безмолвный диалог. Они чувствуют мои намерения, знают, что их сила пойдёт на доброе дело. Это разговор благодарности, тихий и обоюдный.Но сегодня травы были насторожены. Стебли кипрея колыхались не в такт ветру, а словно в тревоге, передавая друг другу невидимую весть. То же смутное беспокойство, что я почувствовала на опушке, здесь, на поляне, сгустилось почти осязаемо.«Что же случилось?» – сорвалось у меня вслух.В тот же миг поднялся ветер, зашелестела листва, и в этом шорохе я различила шёпот – не голос, а словно само эхо сложилось в подобие моего имени. Я резко обернулась. Никого. Но я совершенно явственно ощущала на себе чей-то пристальный взгляд из чащи. Не враждебный. Изучающий, полный тихого любопытства.Я поспешила к дому. Нужно как можно скорее рассказать отцу о том, что почувствовала. И показать этот странный камень.