Элла Чудовская – Синева (страница 42)

– Что?

– Можно сделать штору из полотна и открываться, когда захочется общения или попросить что-то. Там еще яблоки. Ты хочешь есть?

Девушка покачала головой, уложила ребенка и сразу занялась созданием барьера от любопытных. Вот что с ней делать? Позвонили в службу поддержки, там ответили: ждите, скоро подъедет человек.

Они тут не напрашивались вообще-то!

Маша быстренько собрала Яна и совершенно счастливая убежала на пляж.

Макар потоптался возле жены, обошел сад, полежал в гамаке, выглянул за ворота – ага, стоит какой-то парень в камуфляже с кобурой на поясе. Видимо, город защиту предоставил. Тот еще охранничек – привалился к ограде, травинкой в зубах ковыряется, смотрит видео в телефоне, гогочет. На Макара глянул, отсалютовал: привет, хозяин!

И тебе привет.

Макар поднялся в свой кабинет, покопался в книгах, альбомах, ни на чем не удалось сосредоточиться. Что за мышь бледная у них поселилась, как себя с ней вести, что от них ожидают вот в этом конкретном случае? А главное – опять встает вопрос безопасности.

Лариса гладила и смотрела какой-то свой бесконечный сериал. Лила дрыхла на диване. Макар посмотрел на них, взял бутылочку холодненького пивка, развалился на диване – выходной, как он есть выходной! Крышечку хлопком открыл, из горлышка.... пш-ш-ш-ш… белая плотная пена по стеклу, по пальцам, он ее хлюп-хлюп, а она все равно на пол – шлеп!

А Лариса:

– Я тебя сколько раз просила открывать бутылку на кухне и наливать в стакан?!

Лила со сна подпрыгивает – гав-гав, что за шум, а драки нет? И тут им прямо в дверь гостиной кулачком стучат.

– Сорри! Сорри! Айм Марта!

Хай, Марта! Какими судьбами?

Вот так появилась Марта, она же человек, обещанный службой поддержки. Она была рыжей, как старая начищенная медь, и у корней поднятых волос отсвечивало мшистой зеленью. Парик с памятника сняла старушка… А нет, не старушка, просто худощавая женщина с бледной, тонкой, прозрачной, с голубыми венками кожей.

– Я тетя Стефы. Мы с ней вместе, но меня с карантина отпустили сегодня утром, а она еще поживет у вас. Сказали только, на таких условиях мы можем остаться на острове. Вы не против? Да, мне говорили. Я успела заселиться в общежитие и приготовить еду для Стефы. Можно передать?

– Марта, вы не переживайте, все хорошо. Мы вашей племяннице предложили еду и другую нашу помощь, но она от всего отказывается и не хочет общаться.

– Это на нее похоже. Да, она такая. Так можно я передам еду? Она же ничего не ела еще, а ей малышку кормить.

Проводили Марту к боксу, показали, как работает кювет. Ее банка с супом не проходила в отверстие. Вернулись в дом, отлили порцию в контейнер, остальное обещали хранить в холодильнике и выдать по первому требованию. Марта казалась слегка перевозбужденной и взвинченной, в то время как Стефа находилась в ненормально апатичном состоянии: на тетку она отреагировала сдержанно-безразлично, слушала торопливую речь родственницы, кивала, отвечала междометиями, неохотно поднесла к стеклу рыженькую пухленькую девочку месяцев четырех. Кроха пускала слюни, улыбалась розовыми деснами, дрыгала ножками, ручками, тянулась к тетке – образчик оптимизма. Молодая мать все время старалась присесть или опереться обо что-нибудь. Потом начала деловито перечислять: памперсы, присыпку, по чистой бутылочке под воду на каждый день… Остановилась. Нет, принесите блокнот, ручку и скотч – буду писать списки, приклеивать к стеклу, а вы фотографировать и отправлять тете. Это она уже Макару с Ларисой. А что, ведь может, если хочет – вполне живая и структурно мыслящая девушка.

Пригласили Марту выпить чаю, а она:

– Нет-нет, я должна немедленно все купить Стефочке, это же малышке надо.

– Так я отвезу, я тут абсолютно ведь все знаю! – выступил Макар, а ему опять:

– Нет-нет, у меня каждый день проплаченное государством такси на два часа, я спешу.

– Так, может, после?

И снова:

– Нет-нет, не хочу обременять…

Что за ускользающие люди такие?

И спросить ничего толком не успели.

И про женщин ничего не понятно. Рыжая кровь… Англичане, ирландцы, шотландцы? Английский явно родной…

Они быстро приспособились к новой действительности: минимум внимания постоялице, пересылка списков вечно куда-то бегущей Марте, походы к морю – никогда всей семьей, но до чего приятно снова распоряжаться своим временем.

Ян к боксу почти не подходил – ничего интересного, – если только ему не хватало внимания Лилы. А Лила-то, Лила, как ей нравилась эта малышатина! Девочка предпринимала первые попытки ползать – отжималась на ручках, ужиком, на пузе подбиралась к стеклу, поднималась на четвереньки, всегда улыбчивая и счастливая. В этом качестве они с Лилой совершенно совпадали. Обе крепенькие, четырехлапые, жизнерадостные, и наблюдать за ними было чрезвычайно уморительно – то прижмутся моськами, да и лизнут с двух сторон прозрачную стенку, то перестукиваются, то разговоры у них какие-то свои. Ну и конечно, способность засыпать «на излете»: только вроде сидели – и раз, две сладкие храпунцели. Стефа к Лиле тоже благоволила и, кажется, была рада этой живой игрушке.

Все время, когда малышка не спала, покрывало было отдернуто – солнечный свет раскладывал мозаику на полу бокса и играл с золотыми волосами девочки. Очень много времени мать уделяла занятиям с дочерью – Марта привезла им стопки разнообразной литературы для чтения и развития. Стефа брала девочку на руки, листала разноцветные книжки, водила пальцем по картинкам, рассказывала, а та хлопала сверху ладошкой: «А!»

Стефа обклеила предметы в их маленькой комнатке карточками с буквами. Ка – кровать. «А!» – отвечала детка. Бэ – бутылка, че – чашка, и все равно: «А!» Но мать не сдается, она считает: «Две ножки у моей сладкой девочки, пять пальчиков на ручке…» – «А! – И снова: – А!»

Зачем это все?

Но им вдвоем было нескучно, казалось, у них есть все что нужно. Проходишь мимо – приветливо махнул рукой, умилился и занимайся своими делами.

Маша понаблюдала за их уроками, покопалась в кладовке, принесла две игрушки с бусинами на толстой проволоке, окошками, фигурками.

Стефа отреагировала моментально:

– Покажи! Класс! Дашь?

Перекинулись еще парой фраз. И у Маши появилось некоторое ощущение избранности, после Лилы, естественно.

– Эй! Хозяин! К тебе пришли! – Веселый охранник заглянул во двор.

– Прокопий! Заходи, заходи! Сейчас я тут… – Макар возился с насосом и пока никак не мог бросить начатое.

Прокопий аккуратно, чуть заметно, но все же еще хромая, шел через двор, Лила нетерпеливо прыгала вокруг него. Посмотрел в сторону гостевой зоны, поднял руку в приветствии, заметил, как Лила уже перед боксом стелется по траве, увидел сияющую малышку внутри на полу, расплылся в улыбке, свернул к ним. Согнулся клюкой: ути-пути… Оперся рукой о стенку, крякнул и сел на землю, склонился над мелкими живчиками – болтает, жестикулирует… Стефа присела к ним за компанию – оживленно пообщались. А потом Прокопий встал, да и ушкандыбал восвояси.

– Кажется, мы теряем деда… – Машка наклонила голову к плечу, наблюдая за этой идиллической картиной. – А чего он приходил?

– Кто знает, кто знает… Соскучился, может. – Макар продул фильтр, залез веточкой внутрь, поковырял. – Пришел, отвлекся, забыл. Старый же. Зайду вечером, спрошу.

Нравится, да, когда кто-то в чем-то тебе уступает, подсвечивает твой успех, твою молодость, твою уникальность? На фоне Прокопия Макар ощущал себя мальчишкой, и ему было очень приятно чувствовать, как послушно его тело, как многое легко ему дается… Трудно понять, как ты счастлив, если нет ничего, кроме счастья.

А дед Прокопий чего-то себе знал и ни в чьих диагнозах не нуждался. Вернулся минут через тридцать, от самых ворот потрясая прозрачным кулечком с четырьмя неказистыми, зелеными яблочками, и пальцы узловатые топырит.

– Четыре! Четыре, как велено! И мытые! – кричит, приближаясь к боксу.

Стефа стоит смеется. (Смеется!) А следом вбегает Марта и тоже вся в удивлении: Стефа смеется? Глазами круглыми на Макара смотрит: это вообще кто?

Да, машет Макар рукой в ответ, просто дед, всей Островии дед.

Машка, руки в боки, наблюдает с крыльца, губу покусывает.

– Что, Маш, смотришь? Ревнуешь? – не удержался от иронии Макар.

– Еще чего! – фыркнула та.

– Дети и старики на одной волне. Ну и мамочки следом…

– А Ян – не дети?!

– У Яна скорость уже другая, он так мельтешит, что дед на нем сфокусироваться не успевает. Ха-ха! Да зайду вечером, разговорю.

11

Чего-то хотелось – непонятно чего.

Куда-то тянуло – неизвестно куда.

Тяга к перемене мест и впечатлений скрутила настроение Макара в бараний рог. Когда рявкнул на Лилу ни за что ни про что – ну, подумаешь, сунулась к нему и он облился горячим чаем… а ведь мог и ее облить! – понял, надо срочно менять обстановку.

Лариса варила очередную партию варенья. Чистые банки сияли на столе, осы кружили над блюдцем с абрикосовой пенкой, ажурная занавеска взлетала над открытыми окнами веранды, разбрасывая узорчатые тени, превращая реальность в волшебную, добрую сказку.

– Идите все отсюда! Или в банки мне начихаете, или осы вас покусают! Брысь! – Воинственно поднятая деревянная ложка в руке Ларисы указывала направление.

– А пойдем-ка мы с детьми, погуляем. На набережную, например.

– Знаю я твое «на набережную». Опять у Джины засядешь. Сейчас соберу ей гостинец.

Интересно, чем можно удивить владелицу кафе? Ну-ну. В первые свои посещения острова Лара с Макаром объездили все его достопримечательности, все помеченные путеводителем бухты и пляжи, оценили инфраструктуру каждого городка, селились в разных гостиницах и ногами прощупали все площади и улочки. В этом месте окончательного выбора сначала им пришлась по душе кухня Джины. Такого с ними еще не бывало – на завтрак, на обед и на ужин тянуло в одно место. Куда пойдем? К Джине! Облюбовали набережную, магазинчики, рыночек, изучили каждый близлежащий уголок.

Однажды Джина и говорит:

– Тут, на горке, местный архитектор домик свой продает, к детям переезжает… очень хороший домик. Вы б купили, на гостиницах разоряетесь только…

Так, с легкой руки Джины они и стали островитянами. Она им здорово помогала вначале, да и всегда, впрочем: все знает, все у нее схвачено, на все вопросы готовы ответы. С Ларкой они подружились накоротке. Но чаще у нее бывал Макар – так у него дел в городе всегда больше!

Маша с Яном собрались мигом. Нарядные, предвкушающие развлечение, они все вместе выплыли на набережную. Набережная встретила их голодными глазами продавцов сувениров и сладостей, прокатчики чуть ли не силком усаживали Яна в машинки, владельцы аттракционов включали всю свою иллюминацию, ресторанные зазывалы перекрывали проход. Бедные, как они держатся до сих пор? Если так будет продолжаться, к следующему сезону вся туристическая инфраструктура на острове вымрет. Будет несправедливым утверждать, что они одни прогуливались вдоль моря. Только никто не спешил расставаться со своими деньгами – люди неохотно тратятся на развлечения в смутные времена.

Поэтому, когда Макар услышал, как Джина окликает его сверху, он был просто счастлив сбежать из этого алчного безумия. Сунул пару монет ближайшему владельцу электрических машинок, усадил внука в самый навороченный внедорожник и бывал таков. Шутка.

– Маш, я у Джины на веранде сяду. Поднимайтесь потом туда. Тебе капучино, Яну сок и мороженое?

– Сок только яблочный, свежевыжатый. Мне латте. Мороженое шоколадное и ванильное.

– Ок.

Ларкиному гостинцу Джина обрадовалась, куснула чуть побитое нежнейшее курабье.

– И мне кофе! – крикнула на кухню.

– Вот умеет твоя супруга, Макар, укрощать это тесто. У моих поваров руки не из того места.

– Вековые семейные традиции и никакого «мошенства», как говорится.

Как Джина ела! Не ела, а дегустировала, не дегустировала, а растворялась в чувственном наслаждении… Резко отставила пустую кофейную чашку, наклонилась над столом к Макару:

– Пока твои не пришли, что хотела сказать. Я тут склад арендовала, кое-что закупила: аптечные товары, гигиенические средства, кофе, алкоголь… Много всего. Если вам что-то будет надо, звони сразу мне, скидку сделаю… и все, чего у меня самой нет, найдем. И железо, и топливо… Понял?

– Понял. – Прифигевший Макар откинулся на спинку стула. Это ж кого он породил? Переживал, что запустил волну паники на острове, а оно вот что вышло…

– Почему без Лилы сегодня? Я ведь скучаю по этой сладкой морде!

– Она на работе.

– Как это?

– Аниматором на полной ставке. Ты же знаешь, у нас бокс и туда заселяют мам с детьми. Кто-то должен развлекать.

– Вы еще не устали?

– Да без вариантов, Джина.

Жара к вечеру спала, местные жители высыпали на пляж, настелили пестрых тряпок на песок, разложили содержимое корзин с припасами. Живут же люди – каждый вечер пикник. Закатный свет окутывал фигуры розовой дымкой, размывал контуры, сглаживал и приукрашал. Свежий ветерок срывал пенные гребешки с разговорившегося моря, поднимал в воздух легкие песчинки. Романтичные фильтры прерафаэлитов наложились на кропотливый труд пуантилистов, и какие бы мысли, чувства и потери не переживали персонажи идиллической картины, сама возможность такого существования в период всеобщей беды казалась оскорбительной и вызывала жажду разрушения. Макар физически ощущал, как черные лапы справедливости, сотканные из боли, страха, слез и ужаса, тянутся к хрупким, беззащитным оболочкам жизни.

Восторженный визг Яна, вприпрыжку убегающего от длинного языка волны, улыбающаяся Маша, в поиске выброшенных морем сокровищ, красочные воздушные змеи в прозрачном, чистом небе и полосатый зонтик, вырванный ветром, – всему этому надлежало застыть в прошлом или пригрезиться в будущем.

Черные контуры военных кораблей, через равные промежутки прочертившие горизонт, защищали возможность счастливого сегодня.

– Можно ли себе позволить быть счастливым сегодня? – спросил поздним вечером Макар на кухне у Прокопия.

– Проживи свою жизнь, сынок. Никто не знает, что ждет тебя впереди, какие испытания уготованы именно тебе.

Что-то тяжелое смыло с души этими словами, что-то сильнее скрутилось в жгут ожидания. Дар детству – активное руководство твоим самоощущением «внешней совестью». Как же мы привязаны к своему внутреннему ребенку…

Макар застал Прокопия за бокалом с коньяком, с трубкой в зубах.

– Разделишь печаль одинокого старика? – спросил дед из окутавшего его дымного клубка. Покрасневшие глаза, набрякшие веки.

– Мы всегда и с радостью! – по-молодецки откликнулся Макар.

– Да ладно тебе прикидываться – ни разу выпившим тебя не видел.

– Значит, вот он, момент истины. – Макар все еще не оставлял надежду разрядить обстановку, но глянул на стол, достал себе бокал из серванта, сел и приготовился слушать.

Прокопий придвинул к нему старый альбом с пожелтевшими черно-белыми фотографиями. На всех карточках улыбчивый пупс в перевязочках.

– Ханна так похожа на мою девочку, мою Клио…

– Ханна?

– Малышка в боксе, так ее зовут. Вы не знали?

– Там такая мамашка у этой Ханны… Слышал, конечно, думал просто сладенькой ее называет. У нас вот Лила тоже «ханни» в разных сочетаниях.

– У тебя не было дочери, Макар. Или внучки… Может и собачка быть «ханни». Смотри, та же улыбка, те же складочки на ручках… Когда не стало нашей маленькой, она только научилась ползать, начала садиться…

– Соболезную… Что случилось?

– Сепсис. Они месяц лежали с Афиной в больнице. Мой кузен тогда был главврачом – сделали все, что могли, я знаю. Это сейчас все было бы по-другому, в то время еще не умели так лечить. Я понимаю, никто не виноват. Но тогда я не справился – винил всех вокруг, испортил отношения с семьей, украл детство у сына, разрушил карьеру. У меня есть старший ребенок. Он уехал учиться на материк, как только смог. Пока была жива Афина, сын приезжал, привозил детей. Потом он получил назначение в Южную Африку, и мы перестали видеться. А теперь созваниваемся по праздникам, как чужие. Воот. – Прокопий встал со скрипом, выбил в раковину трубку, налил воды в чайник, заварил крепкий черный чай. – Мальчик рос в тени своей умершей сестры, в нашей скорби, в нашей вине, нашем страхе и непомерных ожиданиях. Я не вправе ждать от него любви.

– Кем ты был тогда? Где работал? – Макар отхлебнул густой черный напиток, язык стянуло терпкой горечью. Уж лучше бы кофе.

– Я пел.

– В оперном театре?

– Да, в столице. Но я все больше в оперетте, на вторых ролях. Способный, но без большого таланта. Можно было, конечно, продвинуться – учиться было у кого, – но… запил. Переехали в этот городок, начал преподавать. Это уже все неинтересно.

– Сочувствую твоим потерям, Прокопий. Но не стоит думать, что сын потерян навсегда. Надейся, пока жив… А Имельда, ты ее знал?

– Молоденькой совсем. Но она сразу была птицей высокого полета. Не нам чета.

– А кто у нее муж? – У этой ночи были шансы раскрыть многие тайны…

– Вышла она замуж за дипломата, имени не помню, а кто уж он теперь? Не знаю. Да и тот ли это муж?