Элла Чудовская – Cовсем немного дождя (страница 60)

– Кхе-кхе, – отзывается Прокопий.

Приехал Слава, бросил ключи от машины на стол:

– Пап, загони «жука» потом, пожалуйста, там машина у ворот мешает.

Он потрепал подскочившего Яна по макушке, обвел всех мутными глазами, махнул рукой – и «привет» и «я спать». Дед протянул ему очищенный мандарин – кивок как «спасибо». Повернулся и ушел в спальню.

– Вот так и живем, – вздохнула Лариса. – Ты не подумай, Стеш, это он от усталости как пьяный. Сейчас часок поспит, как новенький спустится ужинать и общаться.

– Я тоже раньше иногда так спала, когда училась. Ничего, в другой раз познакомимся получше. Поеду уже. Макар, помоги мне развернуться – объезд у вас такой неудобный.

На острове установили комендантский час. Наемникам перекрыли малейшую свободу передвижения. Солнце светило, море плескало, птички пели касте привитых, но им не было дела до всех этих радостей жизни – всем пришлось много и тяжело работать. Длилось это не так уж и долго.

Нет, неправда. Когда население острова получило вакцину, прекратились новые заражения, были сняты все запреты и ограничения, жизнь вернулась в прежнее русло. В обозримом будущем маячило туристическое лето – только бы открыли границы, тьфу-тьфу-тьфу. А для тех, кто, опутанный проводами и катетерами, спал бессрочным сном в комнатах с приглушенным светом, всё только начиналось.

21

– Маш… Маша, ты не спишь? – Слава едва касается плеча жены, и та сразу садится в постели.

– Что? Что случилось? – Срывает маску для сна и озирается по сторонам.

– Прости. Мне показалось, ты не спишь… – Голос у Славы окрашен искренним раскаянием и совсем немного – обидой, словно его обманули.

– Уже не сплю. А ты чего, все-таки перебил сон? – Маша пристраивает подушку повыше, садится поудобней и запускает пальцы в светлые короткие волосы мужа.

Сын моментально проваливался в сновидения, как только она начинала перебирать его мягкие волосики – может, и с мужем сработает? На часах четыре утра – впереди самые сладкие предутренние часы. В доме волшебная тишина – живописные рулады любителей всхрапнуть иссякли, никто не бормочет, не крадется в туалет или за водой, не скрипят половицы, ставни неподвижны. За окном нежно переливаются первые птичьи трели, в мягком облаке рассветного тумана чуть шевелят влажными ветками деревья.

– Не могу спать. Я вот думаю, что делать…

– Ты о чем?

– Я не знаю, как сказать матери о ее сестре, точнее, о моей сестре.

– Двоюродной, Анечке?

– Да. Мама переживает, места себе не находит – тетя Лена перестала отвечать на ее звонки уже месяца два или даже три. Я делаю вид, что ничего не знаю… Вначале, как только приехал, думал: нехорошо говорить вот так, когда даже лица за маской толком не увидеть, когда не смогу ни обнять, ни утешить… Подожду, пока поставят вакцину и мы будем все вместе. Но мы уже почти неделю живем с родителями, а я никак не заставлю себя завести этот разговор. Всё прокручиваю и прокручиваю в голове, подбираю порядок слов… я даже сейчас не знаю, с чего начать.

– Начни с начала, а там вместе решим, как будет лучше.

Слава подкладывает подушку под спину – теперь они с Машей сидят бок о бок; делает глубокий вдох – первые слова выходят вместе с долгим выдохом.

– Аня и ее девочки лежали с «вирусом сна» в больнице при институте, где на мне и еще паре десятков счастливчиков испытывали вакцину. Тетя Лена устроилась рекрутером при лаборатории, потом завхозом в больницу; благодаря ее предприимчивости и напору мы все оказались в этом учреждении…

– Да, мы все знаем про старания тети Лены.

– Через полгода после госпитализации у Ани отказали почки, потом еще что-то. Сначала ее поддерживали медикаментозно, подключали дополнительное оборудование… Однажды утром ее койка оказалась пуста. Еще вчера я держал ее за руку, а сегодня вместо человека – пустота, физическая и информационная. Никто ничего не объяснил. Умерла, и точка. Ни тела, ни прощания – немедленно приступите к выполнению своих прямых обязанностей.

– Каких обязанностей, Слав? Ты же говорил, что живешь там как на курорте: гуляешь, читаешь и сдаешь анализы. Еще стыдился этого.

– Не хотелось рассказывать. Ну ты же знаешь эти бурные мамины реакции, и без того стресса хватало… Первые недели, пока были осложнения после экспериментальной вакцины, а это не совсем тот же самый препарат, который колют сейчас, нас держали в боксах по одному. Когда выработался иммунитет и мы избавились от слабости, кровотечений, поносов и прочих прекрасных явлений, для нас организовали экспресс-обучение: обязали не только служить сосудами для проведения исследований, но и работать в больничном корпусе. Представь, твой муж теперь – медбрат.

– Да мы уже давно строим предположения о том, откуда у тебя столь обширные познания в области медицины.

– Не преувеличивай. Я научен обрабатывать пролежни, менять памперсы, промывать катетеры, следить за аппаратурой… Укол могу поставить не больно – в вену, скорее всего, не попаду.

– И ты ухаживал за Аней и ее девочками? Вот это всё делал? – Маше неловко от картин, нарисованных воображением, ее девичья гордость страдает: бросает в жар, на висках выступает испарина.

Она выбирается из-под одеяла, отодвигает штору и садится на широкий деревянный подоконник. Плотный полог отгораживает ее от комнаты, в которой Слава продолжает свой рассказ. Сквозь серую ночную сырость кротко пробивается персиковый рассвет, из приоткрытого окна остро пахнет влажной землей и неубранной скошенной травой. Густой волной наплывает ванильный аромат с примесью лимона и еще чего-то, знакомо фруктового. Неужели магнолия выбросила первые бутоны и они исподтишка раскрылись, незамеченные, в вышине густой кроны?

– Нет. В больнице, как и положено, было разделение на женское и мужское отделения. Я дежурил в мужском, но сестру с племянницами навещал каждый день – следил за их состоянием, стимулировал медсестричек быть повнимательнее.

– Стимулировал – это как? – Маша подтягивает колени плотнее к груди и обхватывает руками голые ноги.

Слава тоже подходит к окну, становится рядом. Не нарушая Машиного уединения, всматривается в едва голубеющее небо над оранжевой полосой восхода.

– Тетя Лена передавала то шоколадку, то яблочко. С продуктами в городах было не очень хорошо – работать-то некому. Девочки были рады всякой мелочи.

– Ясно.

– Ты не замерзла?

– Не замерзла.

– Не будь злюкой, Маш.

– Я не злюсь. Я расстроена и растеряна.

– Мне кажется, я ничего такого не сказал.

Слава притягивает Машу к себе, и она, пряча лицо в коленях, гундосит оттуда жалобным голосом:

– Тебя не было так долго. Мы так боялись за тебя. Ты приехал совсем другой, незнакомый… Я всё понимаю, я понимаю, что мы даже представить себе не можем всего происходящего, что тебе там пришлось увидеть и пережить одному.

– Не надо представлять. Но и ничего не знать не получится.

– Прекрасно получалось. – Машка вскидывает голову, с вызовом смотрит в глаза мужу.

– Хорошо, больше не буду ничего говорить. – Слава открывает окно нараспашку, выглядывает наружу. – Сегодня будет чудесный день. Скоро все закончится, Машкин, и будет как прежде.

– Ты думаешь, «как прежде» возможно, когда никто не прежний? Извини, я, наверное, очень слабый человек – всего пару раз видела твою сестру, а стоило вообразить ее беспомощной и у меня готова случиться истерика. – Маша выбирается из своего угла, прижимается к мужу, впитывает тепло его сильного тела. – Немножко замерзла. – Слава обхватывает ее покрепче. – Всё, я успокоилась. Что с девочками и почему тетя Лена отказалась с нами общаться?

– С девочками не совсем понятно. Катя стабильна, показатели в норме – спит. Света всё была в каком-то мерцающем состоянии – то хорошо, то плохо. У нее еще, знаешь, глаза под веками вдруг начинали бегать…

– Как у меня?

– Не совсем. У Светы – быстро-быстро, будто она убегает от кого-то во сне, сейчас откроет глаза и спросит: почему ты на меня смотришь? Это действует как гипноз – стоишь и ждешь, что она немедленно очнется. Однажды я вот так смотрел на нее, и она в самом деле проснулась.

– И ты молчал?! Ты что?! И что?

– Пока ничего хорошего – тело проснулось, а мозг,– точнее, та часть мозга, которая отвечает за эмоциональную вовлеченность, – кажется, нет. Живая кукла. Делать всё делает, но ни в чем не участвует – не разговаривает, не реагирует. Тетя Лена забрала Свету домой, про Катю не вспоминает, на работу не ходит. Сразу после смерти Ани она будто сломалась. В ней было столько надежды и «позитивного мышления»… Вечно найдет меня после смены или во время перерыва, термосом с кофе поманит и тянет куда-нибудь на лавочку в больничном парке – поболтать. Кофе нальет, сигаретку раскурит и мечтает, как мы все, когда закончится эпидемия, приедем сюда, на остров, и как тут всё будет распрекрасно. Листала фотографии, которые ей мама присылала, и по глазам было видно – она уже там. Про Аню ей сообщил я, так получилось. Она не упала в обморок, не заплакала, не закричала – в этот момент в ней прочиталась обреченная готовность к такому исходу. Губы сжала и процедила сквозь зубы: «Матери не говори». И такая моментальная озлобленность во взгляде – на нас, на весь мир. Наши посиделки прекратились, а через месяц она зациклилась на Светке. На звонки не отвечает вообще никому. Если… точнее, когда Катя проснется, позвонят мне. Возможно, нам придется ее забрать. Ты как на это смотришь?

– Как я могу на это смотреть? Только положительно. Сколько ей лет?

– Восемь.

– Еще совсем ребенок. Мы будем ее любить. Я сама поговорю с Ларисой и начну с ситуации с Катей.

– Думаешь?

– Уверена. Чувство долга перед маленькой девочкой не позволит ей впасть в горе надолго.

– Я думал, мы Катю заберем.

– Мы-то заберем, а будет всё, как Лариса решит. Ты что, не знаешь свою маму?

Во всяком многонаселенном доме совместный день для его обитателей начинается со звуков и запахов кухни. Лариса вынула горячую буханку из хлебопечки, и аромат хрустящей, подрумяненной корки выкурил из-под одеял даже самых больших любителей поспать подольше. Свежезаваренный кофе и поджаренный до кружевного изящества бекон вскружили сонные головы и выманили домочадцев на первый этаж. Первая трапеза предполагает много суеты – для каждого у хозяйки найдется поручение. Пока Макар с Яном выгуливали Лилу, Слава успел как следует отстучать и размять Прокопия, Маша – надавить графин апельсинового сока и сервировать стол.

Слава никого не ждал – закончив мучить деда, быстро проглотил свой завтрак и уехал на работу. За Машей ближе к полудню должна была заехать Стефания, и она в полной мере могла насладиться неспешными утренними часами, но необдуманно принятое обязательство перед мужем основательно портило настроение – она очень погорячилась, взвалив на себя такой груз.

Макар с внуком вернулись с радостной вестью – магнолия цветет! Пока все спали, дерево потрудилось на славу и, распечатав крупные цветоносы, покрылось роскошными белыми бутонами. Их благоухающая вечная невеста снова стала главным событием улицы.

– А ты опять ворота не покрасил! – не преминула ввернуть шпильку Лариса. – Сам завел традицию каждую весну цвет обновлять и сам же ее второй год нарушаешь!

– Так кому ж еще ее нарушать? Скажешь тоже. Да и где я сейчас краску без Джины найду? – Макар не покупается на провокацию и ловко переключает внимание жены.

– Ох, Джина, Джина, бедняжка моя, как же она там? И ведь никто не придет, не пожалеет…

– Джина в очень хороших условиях и под максимальным наблюдением. Милана занимается ее лечением, так что можно не беспокоиться. Я, мне… – Маша решает, что вот он, естественный переход к важной для семьи теме.

– А ты откуда знаешь? – У Ларисы эксклюзивные права на подругу, поступиться ими она не готова.

– Стефания рассказывает.

– А, ну да.

– Макар, Лариса, я должна вам кое-что сказать. – Все взгляды тут же сосредоточиваются на ее фигуре, лице, ищут симптомы для радости или тревоги. – Мы со Славой решили: если будет надо, то мы заберем Катю, внучку тети Лены, к себе…

И что же тут началось – ни словом сказать, ни пером описать. Ужас и кошмар. В воздухе запахло валерьянкой. Макар, исчерпав все ресурсы эмпатии и сострадания, сбежал от избыточного горевания жены в гараж к своим железкам и деревяшкам, зацепился глазом за банки с остатками краски и притаился на время с очень важным занятием – сочинением нового цвета для ворот.

Маша уехала, оставив Яна с Лилой мешать Макару смешивать краски, а Лариса нашла утешение на костистой булькающей груди малоподвижного Прокопия. Без малейших шансов на побег старый грек, этот генетический философ, сумел найти безошибочно верные слова, и боль женщины, одетая в смиряющие покровы, стала чуть тише.