Элла Чак – Два Светила (страница 2)

Хотя по сути – это просто код.

Код, который либо очищает механический желудок, либо засоряет его, вызывая «точно такие же» болезни, но с приставкой «И»: Пневматоз-И. Эрозия-И. Язва-И.

Кроме животных, все люди в доме тоже, как с ума посходили. Шаркали тапки бабули по дощатому полу, а магнитные укорители передвижения были отключены. Наверняка, дедушка опять встал посреди ночи по нужде и выключил напольные магниты. Не боялся, что папка ругаться начнет. Он ведь из-за них в долги залез, чтобы матери было проще по дому передвигаться и делать уборку.

Как все мужики мой папа умел решать вопросы. Когда мама пожаловалась, что устает, отец не стал утруждать себя трудом, а отправился «на охоту», и за материальные блага, ставшими орудием нашей цивилизации, раздобыл передовое оборудование, помогающее женщинам по хозяйству – самоочищающиеся полы, на которых ультразвуком растворялась грязь.

Отцу-то некогда было тряпками махать, он все время что-то обновлял и листал, дергая зрачками.

– Вот это новости! – спешил поделиться он с нами, – какая-то девушка по имени Катя… ну да, наверняка изменили ей имя для статьи, утверждает, что видела Бога! Среди фиолетового леса! Во даёт!

Его никто не слышал. Каждый был занят своим делом. Только бабушка с ложкой уже кралась на мягких тапочках, скользя на них вдоль коридора.

Я бы ни за что на цифровое чипирование не согласился. Устраивали меня игрушки, оставшиеся от бабули с дедом – их планшетки и смартфоны. Обойдусь как-нибудь без картинок в голове, которые листаются силой мысли.

Чип в мозгу считывал сигналы зрительной коры, пока отец листал нейро-ленту, представляя движение пальцем. Новости, соцсети, письма – проецировались прямо в его сознание и прервать сей процесс могла только заготовленная бабушкой деревянная ложка, которую уж отбирал он по сто раз, а она все новую откуда-то брала.

Бабуля до сих пор хваталась за мензурку с успокоительными каплями, когда мерещилось, что у папы судорожные припадки: лежит он на спине, в потолок таращится невидящим взглядом, а зрачки так и прыгают, так и носятся! Это он по вкладкам переходил, или активировал просмотр видео, а бабуля уж хоронить его собиралась и ложку деревянную между зубов совала, выводя отца из сетевого анабиоза, ну а он ей к тапочкам наждачку клеил и все успокаивалось на время, пока бабуля новые тапки себе из шерсти коз не свяжет и снова беззвучно подкрадываться не начнет.

Бабушке все никак не удавалось отца из анабиоза зачипованных вывести, от ложки ее он вздрагивал, ругался и в хлев уходил – отдыхать на стоге сена, настраивая в сенсо-ткани режимы, имитирующее любое покрытие.

Нравилось моей семье «жить» в Цифрограде, называемой стариками – не то «деревьей», не то «дерёвней». В Цифроградах уж по сто лет выращивали все наши соседи-фермеры с приставкой «И» цифровое пропитание: И-редис, и-картошку, и-свеклу даже и-ананасы.

Бабуля не упускала случая поохать, да повспоминать, когда родители оставили врачебную практику и в село переехали. Я свою жизнь до села совсем не помню, а бабушка нас за-И-ками называла с цифровой едой, да ложку отцу все в рот запихивала, проверяя не эпилепсия ли?

Дедуля отключал магнитные поля, орудуя веником по материнским полкам с цифровыми книгами, не понимая, что обложки – лишь цифровая имитация. Я помогал с животными, ухаживал и убирал за ними цифровой навоз и всё было мне понятно, как тому дяденьке ойкаущему на видео, который крикнул, смеясь: «Мне этот мир совершенно понятен!»

Мне тоже был понятен мой мир.

До того самого утра, когда конь отбивал морзянкой «ИКОСА», когда девочка орала на меня во сне, когда белый тюль занавесей за спиной упал саваном на голову, шепча мне в уши сквозняком: «Икоса»…

Окутанный ароматом сирени, посажёной возле детской, я выглянул из комнаты и увидел скопление взрослых ног вокруг пластиковой тумбы с розовыми оборками в родительской спальне.

Наверху тумбы громче любого деревенского скота, скотским ором надрывался дергающийся свёрток. Отшатнувшись, я побежал на кухню и забрался на диван, на то самое место с углублением внутри пестрой подушки, где обычно ужинал папа.

Пыхтя, я надломил ветку сирени с пухлой налившейся фиолетовым цветом гроздью и глубоко вдохнул сладкий аромат.

Что там в комнате?

Кого они принесли и почему так нежно воркуют, а если начинаю плакать я, то слышу фразу: «Не плач, Сирин. Мужчины не ревут. Они сражаются за мир, чтобы женщины, матери, сестры и дочери никогда не проливали своих слез».

Сегодня мой день рождения! Мой!

Почему никто меня не поздравляет? Почему все вокруг, как с ума посходили?! И петухи, и козы, и собаки, и даже родители?

Свёрток надрывался с такой силой, что я слышал вопль через две стены. Взрослые принялись бегать, возмущаться, хвататься за микрофоны в ушах и звать соседей и знахарку «мясную» (так называли людей без цифровой начинки, у которых не было чипов или искусственных органов), а я уже начал догадываться, каким подарком решили меня осчастливить.

– Она сорвёт себе голос! – доносились вопли бабули, – хрипеть, хрипеть будет, девочка! Наша певчая птичка вороной каркать-то будет!

Значит, они принесли… сестру?

Сжимая в кулаке сорванный конус сирени, я направился в спальню родителей. Кулёк уже переложили в кроватку. Пока мама объясняла что-то соседке, пока бабушка звонила в скорую по давно отключённому от сети аппарату с реле, пока дед совершал обряд с бубном и раскуривал курильню с подношениями божествам, я нагнулся над деревянным бортом и увидел красное личико с узкими глазками. Половину лица занимал распахнутый беззубый рот.

– Сестра, – помахал я веткой сирени, – не кричи. Я сделаю все, чтобы женщины, матери и сестры не проливали слёз.

Девочка потянулась пальчиками к сирене и плотно прижалась крошеной ручкой к моему пальцу. Наступила блаженная тишина. Дом на мгновение замер, нано-хлев умолк, а в спальню ворвались все взрослые сразу.

– Она больше не кричит!

– Сирин, что ты сделал?

– Сынок, как ты смог успокоить Гулю?

Услышав свое имя, щеки девочки снова надулись, а кожа на голове начала краснеть.

– Не ори, я скажу, – попросил я сестру и та, задержав дыхание, решила не вопить.

Обернувшись на взрослых, я произнёс:

– Она просит передать вам своё настоящее имя.

Родители переглянулись, а бабушка изрекла:

– Из него надобно джинов изгонять! – и трижды на меня поплевала.

– Мы назвали ее Гульсерень, – положил отец руку мне на плечо. – Это имя на татарском означает «сирень», как и твое имя, Сирин.

Отец обернулся на маму и добавил:

– Удивительно, но в день твоего рождения на небе новое светило вспыхнуло ученые ему дали имя «Эдр», а сегодня в день рождения твоей сестры, вспыхнуло еще одно. Прямо, как вы. Брат и сестра. И второе светило названо учеными…

– Икоса, – закончил я мысль отца.

– Слышал уже? Да, верно, – провел он ладонью мне по волосам. – Твое имя Сирин-Эдр, а сестру теперь зовут Гульсерень-Икоса.

…

Гуля росла озорной и непоседливой. Она любила рисовать, и раньше, чем научилась говорить, раскрашивала альбомные листы куракулями, передающими ее настроение.

В один из самых обычных дней, я услышал, как сестренка начал орать на улице. Мне было восемь. Вбежав в ее детскую, я увидел двух мужчин. Они рвали рисунки Гули, пока, оторопев, не уставились на меня, напуганные не меньше тем, что их застукали. Когда прибежали дедушка с вилами и отец с охранной кнопкой вызова полиции, грабители скрылись, но один рисунок дяденька, который был пониже, порвать не успел.

Гуля подарила мне сохранившийся шедевр шара из квадратов и подписала внизу: «Это Мы».

Я резко обернулся, когда мне померещились те грабители-незнакомцы, задел материнский столик, похожий на поганку – с тонкой ножкой и стеклом. Букет сирени рухнул на пол, разбился, под пальцами стало мокро от воды.

– Живая… – увидел я отражение Гули в луже из разбитой вазы.

– Кто?

– Она, – вытянула Гуля пальцы к своему отражению.

Подобрав с пола ветку сирени, Гуля уставилась на соцветия.

– Пока еще она живая, – проскользили ее босые ноги по воде, а широкие губы растянулись в улыбке, разгадать которую я не мог.

Другие дети так не улыбались. Лицо Гули напоминало не ребячество, а мимику заключенного, приговоренного к смертной казни и от того блаженного, что это день настал, спустя столетье ожиданий – вот как смотрела на мир сестра.

Отец отругал меня за вазу и записал в спортивную секцию, чтобы я не мебель дома громил, а боксировал с грушей.

Наш род уходил корнями к Ланг-Темиру (Тамерлану), и Гуля унаследовала монгольские черты лица. Губы у нее были широкие, а глаза узкие, высокие скулы очерчивала постоянная тень небольшого носа, а над карими глазами нависали ровные и густые брови. Ресницы были настолько длинными, что тётушки высказывали маме недовольство тем, что она юной школьнице позволяет использовать наращивание.

Гуля смотрела на расстроенную разговором маму, ведь той никто не верил, что у Гули такие брови и ресницы от природы. Тогда сестра взяла отцовский лазерный станок, и сбрила себе брови, зацепив (комбо процедурой) ресницы под корень.

– Мам, так мне лучше? Теперь тётушки будут любить меня больше, а тебя ругать меньше? – вышла в гостиную Гуля с окровавленным лицом, пока мама выслушивала тётушкины сплетни про соседний двор, а соседи для нее были и те, кто за тысячу километров убрался.