Элла Чак – Дело шести безумцев (страница 71)
– Пока нет.
– Мы у тебя дома? – За мелькающим серой тенью Камилем я разглядела его старый ковер с истоптанной «evoL». – Что произошло? Ты… – вспоминала я, – ты на меня напал со своими тычками!
– Пришлось тебя остановить.
Он надавил рукой мне на лоб, чтобы я опустила голову обратно на кушетку.
– Компресс, – протянул он ватные диски с чем-то коричневым.
– Пойдет! В глазах песок! – позволила я положить диски себе на веки. – Что за чай? – принюхивалась я к травяному аромату.
– Из жабьей клоаки и голубиного зоба, – надавил он рукой на лоб снова, чтобы я не дергалась.
Но я лежала смирно, не поверив в эти издевки.
– Зачем ты стреножил меня? Ты заслужил, сам знаешь. Природа или кто-то за нее избавляется от нас… таких, как Алла. А если бы это были твои дети? Твои Ира, Мира или Алла?
– У меня нет детей.
– Повезло планете, да?! Ты же социопатный социопат! Как я… Ты ведь так думаешь?
– Я не думаю, а делаю выводы. Ты напала на Максима, сегодня на меня. И я до сих пор уверен, что твой Стив в голове приказывал тебе швырнуть нож не в бак «Инфинити», а в бухого парня, который тебя оскорблял.
– Я на тебя напала? Не выдумывай! Ну, толкнула пару раз, как девчонка, за то, что ты про моих сестер такое брякнул. Осталась только я, Камиль. Из всех четверых. Прибей тогда уж и меня, чтобы миру спокойней жилось. Чтобы природа не избавлялась от таких, как я и Алла.
– Мир сделает это сам.
Наконец-то сумев сесть, я сняла с глаз ватные диски. Голова больше не кружилась, песок в глазах растворился. Слева на столике с колесиками возвышалась коричневая банка с надписью: «жабья клоака и голубиный зоб».
– Я тебе не соврал, – ответил Камиль, когда я перевела взгляд с банки на него. – И про это тоже не буду, – выставил он перебинтованное предплечье.
Рукав его широкого бежевого свитера был оторван. Кожа перетянута тугим бинтом.
– Кто это тебя так?
– Надеюсь, Стив.
– С-стив… то есть… я?
–
– Но я не помню… – подобрала я оторванный рукав свитера, что валялся на полу.
Бежевая пряжа топорщились на меня оторванными сухожилиями.
– Ножом?.. – еле смогла я выговорить всего одно слово.
– Стеклом. Битой бутылкой, которую ты подобрала за гаражами.
– Этого не было… я этого не делала…
– Ты не помнишь?
– Камиль… – прижала я к груди оторванный рукав, – я не помню тот день тоже… тот пикник с сестрами… Что, если ты прав?! И Максим… он же постоянно намекает мне… Что я за монстр, Камиль? Какой я, к черту, следователь, если убиваю людей?!
– По закону ты никого не убила.
– Я напала на Макса, на тебя… и, – сделала я глубокий выдох, – в того парня я тоже хотела швырнуть ножом!
– Голос? Он тебе говорит?
– Как всем шизофреникам! – бодро улыбнулась я.
– Или гениям.
– Камиль, обещай по старой дружбе, что не замаринуешь в банке мои мозги, когда сделаешь вскрытие?
– Не говори ерунды.
– Может, это Стив говорит во мне? Или Алла, или проклятый геном, от которого избавляется планета? Или все это мои слова, Камиль?
Я ждала, что он отойдет подальше или хотя бы включит свет поярче, но Камиль ответил, опустив голову:
– Думаешь, я никого не убил? Или Воеводин?
– Но ты говорил, что никого. Ты соврал?
– Прочитаешь правду в мемуарах, – поднял он с пола учебник «Психология криминалиста. Первый курс», сунув мне его в руки. – Это твое призвание. И предназначение. Ты не должна покидать бюро.
– Мой потолок – уволенный стажер.
Направив взгляд вверх, Камиль улыбнулся:
– Заешь, как она говорила?
– Анна… Та девушка с Ракиуры?
– Да. Она говорила: «Пока кто-то видит потолок, другие через потолок увидят небо».
– Ты не смотрел на меня полгода.
– А потом увидел небо, Кира. Если Воеводин что-то и вдолбил мне в голову, то это та самая вера.
– А сказал, что веришь только тому, что видишь.
– С недавних пор прозрел.
– И ты мне веришь, Камиль? Веришь, понимая, на что я способна?
– Верю в тебя.
– Потому что я похожа на Анну?
– Теперь я понял, ты другая. К счастью, совершенно на нее не похожа.
– Потому что она… – ждала я, что он закончит фразу.
– …потому что она была хладнокровной убийцей.
Во всей этой мешанине из аллегорий и исповедей, в принятии и жертвенности я наконец-то рассмотрела настоящего напарника – ученого, друга, выживальщика. Такого же, как я, – искателя подтверждений и фактов, того, что его вера – доказательна, что через потолок мы видим небо. А будь он Воеводиным, то рассмотрели бы на небосклоне даже звезды в разгар обеденного полудня.
– Тогда, Камиль, – сунула я учебник себе в рюкзак, – до вылета в Оймякон несколько часов. Пора в наше небо, которое где-то за потолком.
В своем доме, заваленном книгами, коваными деталями, паяльниками и банками с замаринованными в формальдегиде органами, Камиль ориентировался как паук в паутине. Раз – схватил походное оборудование, два – моток альпийской веревки, три – ледоступы, красный пуховик, горнолыжные брюки.
Я ждала Камиля в его кабинете. Сев на пол, уперлась руками в колени, рассматривая две картины на стене: с холодным пляжем и с кустом красных роз. Одна холодная, серая, бесцветная, а вторая – пышущая жизнью и красками.
Так и хотелось уткнуться носом в розы.
И почему в прошлый раз я попросила не трогать меня пять часов, пока сидела и рассматривала их?
– Едем, – заглянул Камиль. – Выкупил предпоследнее место на десятичасовом рейсе.
– В Якутске сезон? – удивилась я. – Кому туда надо?
Мы с Камилем договорились, что будем есть и пить все одинаковое. Пользоваться одной и той же зубной пастой, делить жвачку из одной упаковки.
– Все, что ты берешь в рот, должен взять я тоже, – говорил Камиль, а я еле сдерживала хохот.