Элла Чак – Дело шести безумцев (страница 65)
Камиль озвучил свою открытку:
– Вариант а) в камеру бюро до выяснения обстоятельств – или вариант б) к тебе под мою ответственность?
– А варианта «г» нет? Мне бы он подошел. У меня сплошное «г», Камиль.
– Кира… это ради твоей безопасности.
– Не утруждайся, Камиль. Я немного тоже криминалист… я знаю, что будет дальше.
Эту ночь Камиль провел у меня в квартире. Он выдернул из стен все ножи, удивился, что у меня нет лампочек в люстрах, а все столовые приборы деревянные. На ночь он дал мне какое-то успокоительное, и я открыла глаза только утром.
Молча мы собрались на службу и выехали в бюро. Выходя за дверь, я оглянулась, решив почесать Гекату за ухом:
– Вот и все, хоряшик.
На крыльце бюро нас с Камилем встретил Воеводин в сопровождении двух сотрудников из юридического департамента.
– Вот и все, Камиль, – повторила я, с ностальгией бросая взгляд на особняк Страховых.
– Тебя не увольняют. Только временно отстраняют, пойдем, – позвал нас всех Воеводин в переговорную первого этажа, где обычно проходили встречи с гостями, у которых не было допуска в здание.
Я села на самый крайний стул, не собираясь снимать с глаз темные очки.
Может, будь я без них, заметила бы знакомых, что уже сидели за столом, – очень дорогого адвоката семьи Воронцовых и его клиента.
– Кира, – произнес Сергей Владиславович первым, и я почему-то вздрогнула. Воронцов пересел ко мне ближе, но я даже голову в его сторону не могла повернуть. – Кира, я никогда не одобрял того, что творила Алла. Я отговаривал ее. Не хотел звонить твоему отцу. Но она… моя дочь. И она мертва. Какой бы она ни была, я похоронил ребенка.
– Мои родители похоронили двух.
Голос Воронцова из успокаивающего сразу же стал ледяным:
– Хочешь сравнять счеты? Максим единственный, кто остался. Я был рад, клянусь, – дернул он рукой в мою сторону, но я спрятала ладони под стол, – такими репликами не раскидываюсь – был рад, что вы сошлись. Радовался, что он угомонился и даже… о женитьбе спрашивал – благословлю ли я вас. И я сказал, чтобы он слушал сердце. Прошу тебя, Кира. Не убей и второго моего ребенка! Оставь мне сына!
– Прекратите давление, – вмешался Камиль, пока юристы стой и с другой стороны помалкивали. – С Журавлевой сняты все обвинения по делу Воронцовой.
– Но палец ее с курка снят не был. А теперь без него остался и Максим.
Я не поняла, без чего там Максим остался? Без курка? Боже, что именно я ему отрезала?! Осталось ли ему что возводить?!
– Сергей Владиславович, – вмешался очень дорогой адвокат, – достаточно.
А затем посмотрел на меня, зачитывая с листка:
– Максим Сергеевич Воронцов отказывается подавать иск на Киру Игоревну Журавлеву в связи с нанесением физического вреда его здоровью. Претензий не имеет, считая случившееся несчастным случаем. Инцидент исчерпан, но Сергей Владиславович Воронцов – отец пострадавшего – просит провести с сотрудницей сыскного бюро разъяснительную беседу, отправить на психиатрическую экспертизу и переаккредитацию.
– Журавлева стажер. Между ней и бюро трудовой договор не заключен, – наконец-то подал голос один из наших юристов. – Все остальные требования будут удовлетворены в добровольном порядке, разумеется.
– Разумеется, – кивнул адвокат Воронцова, уводя своего клиента.
– Кира, оставь мне сына! Оставь мне моего ребенка! – кричал в дверях Воронцов, хватаясь за косяки. – Не отправляй его к Аллочке! Молю, пощади меня!
Я зажала уши руками, пока Воронцова выпроваживали все три адвоката, а меня на всякий случай загородили собой Воеводин и Камиль.
– Что нужно подписать? – уставилась я в пустоту, не фокусируя взгляд ни на чем. – Я подпишу все, что нужно.
– Кира, – опустился Воеводин на тот же стул, где только-только восседал Воронцов. – Это временно. Так ты будешь защищена от любых последствий.
– Я спасу вас, – иронизировала я, – спасу вас всех тем, что уйду. Не переживайте. Я не хочу, чтобы кто-то умер.
– А я не хочу, – удалось наконец Воеводину заглянуть в мои глаза сквозь толщу солнцезащитных линз, – расследовать твое убийство. Если ты доверяешь мне…
– Нет, – резко оборвала я его, – вы такой же, как Алла. Манипулятор. Вот вы кто! Я вас ненавижу!
На этой реплике вздрогнул даже Смирнов, но меня уже было не унять:
– То, что вы делаете с Камилем… и со мной! Мы ваши пешки! Ваша шахматная партия! А играете вы сами с собой, Семен Михайлович. Вы такой же, как Воронцова. Используете людей и не говорите для чего! Чтобы распутывали за вас дела? Если бы вы не плевали на награды, а поздравительные телеграммы не подкладывали под качающуюся ножку стола, я бы поняла… и тщеславие, и тягу быть лучшим. А для вас это все – люди и бюро – просто азарт! Вы поэтому все нераскрытые дела берете, чтобы себя проверить – сможете или нет? Бросаете нас и смотрите, всплывем мы или нет! Только там не речка, там расплавленная вулканическая лава под нами!
– И вы каждый раз всплываете даже из бассейна, полного жидкого бетона, – кивнул он, но я заметила, что грустно и как-то безжизненно.
Словно мои слова выпустили из него последний вдох, последний воздух, оставшийся внутри шарика, и больше невозможно было лететь, оставалось только падать.
Но ведь падение – тоже немножко полет, когда остается лишь вера.
– Я рада, что вы меня отстранили, – подписывала я бумажки, подпихиваемые юристами одна за другой. – Я бы и сама ушла. Живите и радуйтесь, что меня нет рядом и я не убью вас, как Аллу, чужим пальцем на курке!
Я подобрала с пола рюкзак и выбежала за дверь.
В фойе меня заметил Женя. Отклеившись от очередной блондинки, он нагнал меня, пытаясь подбодрить:
– Кир, все уляжется, и мы с тобой еще расследуем сто преступлений!
– Мне бы в одном разобраться, Жень, но все равно спасибо.
– Не пропадай, ладно. И… если встречу Макса, передать ему что-нибудь? Записку там или другую контрабанду?
Я задумалась… а сколько страниц потребуется мне, чтобы написать ему слова, которые он должен услышать и которые я не могу произнести?
– Передай ему: «Прощай».
Таким стало бы последнее слово любого эпоса, что я посвятила бы Максиму.
Я то плелась по улицам, то бежала со всех ног, то оборачивалась, то вращалась вокруг себя, расправив руки. Я словно бы играла на публику, не понимая, а действительно ли я хочу изображать всю эту дурь, или кривляюсь, потому что именно этого от меня ждут?
Резко развернувшись, я побежала в сторону парка Горького. Там много людей, и, если я начну тыкать себя зубочистками в чебуречной, кто-нибудь да вызовет психиатричку.
Развалившись на газоне, вытащила мобильник. Сообщений от Максима нет, звонков тоже. Я не знала, как быть. Я даже не знала, что сделала с ним. И с какими репликами мне звонить: «Привет, как ты? Не болит отрезанное… сердце?»
Да… с сердцем все было ясно. Даже когда Максим отойдет от травм и будет готов простить мне все, помня о своих словах на балу – «лишь бы всегда рядом», смогу ли я простить себя? Смогу ли доверять себе? Что еще я отрежу ему, когда ночью он обнимет меня со спины?
Сунув мобильник в рюкзак, достала планшетку, прочитав стих Аллы: