Элла Чак – Дело шести безумцев (страница 15)

– Ты ждала и не писала мне, чтобы дать время нам обоим.

– Время?

– Мне – забыть тебя. Себе – забыть Костю.

Он провел кончиками пальцев по коже возле моего уха, еле ощутимо прикасаясь губами, словно лапки бабочки опустились на лепесток.

– Если ты любила так же, как я люблю тебя… навсегда стереть такое чувство невозможно. Я плевал на романтичный бред, пока не появилась ты. Нет, не так. Пока ты не исчезла. Поцелуй возле оранжереи, когда твоя бабушка-Рокки, обвешанная ружьями, сообщила, что мы брат и сестра, тебя отобрал. Что я только не делал, лишь бы забыть. Надеюсь, ты не забывала Костю таким же путем.

Я покосилась на него.

– Клин клином вышибал? – поняла я, что он имеет в виду череду бесконечных подруг.

– Я их не помню. Снова и снова возникало твое лицо, когда смотрел на них, твой взгляд, когда ты смотришь, как сейчас, – насквозь и вовнутрь. Как умеешь только ты. Какой можешь быть только ты.

– Но это еще не значит, что я нормальная.

– Но и я тоже нет. Признайся, сколько раз ты ходила в морг? Два, три?

«Двести двадцать три…» – подумала я.

– По делу или на обеденный перерыв?

– Ты не моя кузина. К счастью.

Он помолчал, но все-таки добавил то, что я и так знала.

– Ты ее кузина.

Максим был прав. Я резко начала ощущать себя иначе после событий в оранжерее.

– Что-то от Аллы просыпается во мне. Что-то… нехорошее. Агрессия. Когда я метаю спортивные ножи, я представляю людей, Максим. Всех, кого бы я хотела поставить к стенке.

– Вот это я и люблю в тебе, Кирыч.

– Черную сторону латентной убийцы?

– Серой стороны в тебе не осталось.

– А белой?

– А белой в нас нет с того пикника.

Я повернула к нему голову.

– Ты мне все рассказал? Ты не знаешь, кто убил моих сестер?

– Один из тех, кто был там. Или никто, и следствие не ошиблось – они сорвались, – ответил он. Помолчав, добавил: – Ты никогда не остановишься? Не перестанешь выискивать правду?

Прикрыв глаза, я приблизилась к нему первой.

– Поэтому пошла в следователи. Я узнаю, что произошло. И, Макс, мы ведь с тобой не убийцы? Ты ведь понимаешь, что я не серьезно про… ножи?

Я спросила, а он испугался слова «убийцы», и его пробрала дрожь, что передалась мне тоже.

– Мы спасли семерых в оранжерее. Если бы Алла выстрелила… – пояснила я свою мысль.

Снова расслабившись, он провел пальцами по моей щеке, продолжая то здесь, то там еле ощутимо касаться губами моего лица, шеи, плеч. Он не целовал меня, он словно бы боялся нашего сближения больше, чем я сама.

– Шестерых, Кирыч. Меня ты спасла только сегодня.

Наши глаза больше не смотрели прямо друг на друга, теперь их привлекали губы. Долгое томительное сближение пересохших друг по другу душ, знающих в томящейся пустыне каждую песчинку, мечтающих о передышке, пусть мимолетной, пусть до следующей бури, что случается раз в столетие, – мы оба желали перестать мечтать о воде, почувствовав дождь губами, оказаться в оазисе на миг или навсегда, что сейчас одно и то же.

Но мы не могли. Мы не были готовы вкусить и напитаться друг другом.

Как одинаково заряженные магниты, я отталкивалась от Максима, а он от меня – столь же мучительно медленно, миллиметр за миллиметром, не в силах преодолеть сопротивление. Мы так и не коснулись губами губ друг друга. К счастью, меня не прострелил лицевой паралич от неожиданности, когда в домофон раздался звонок, оповещающий о доставке новых легинсов.

Спустя три попытки курьера дозвониться и достучаться, Максим зажмурился, отстраняясь от меня, резко оттолкнулся руками от пола и вскочил на ноги, перепрыгивая цветочные кучи, бегом забрал пакеты и вернулся в коридорный полумрак.

Но меня там уже не было.

Я решила подождать на кухне, встав так, чтобы нас разделяла широкая барная стойка.

Магниты все еще были заряжены одинаково, и коснуться его губ я не могла.

– Кира? – поставил он пакеты на столешницу. – Это не какой-то пранк? Не месть? Не прикол? С тестом на родство?

– Думаешь, я способна так издеваться над чувствами?

– А у тебя они есть? Ко мне? Хоть какие-то?

– Хочу это понять. А ты хочешь?

– Хочу ли я? – усмехнулся он. – Кирыч, если я подойду сейчас к тебе, от этой барной стойки останется пара щепок. Но я не сделаю ничего, если ты не захочешь. Не позвоню, не приглашу, не… прикоснусь. Пока не… – улыбнулся он, – не пришлешь смайлик с креветкой.

Я открыла пакет, выуживая воздушную белую юбку ниже колена, совсем прозрачную и с огромным разрезом.

– В такой на работу не пойдешь. – Я уже видела, как сквозь ткань проступит окантовка нижнего белья.

Размотав полотенце и переступив через пояс, я водрузила юбку, севшую точно размер в размер низко на бедра. Вместо топа Максим выбрал для меня мягкий хлопковый корсет в бежевый горох. Закончив переодеваться, я поняла, что все это время Максим, сделав вид, что отвернулся, смотрел на меня в отражение серебристой створки духовки.

Я вскинула взгляд туда же – в отражение – и не увидела ничего нового: снова раздвоившуюся себя – моих сестер, удаляющихся в глубь бесконечности. Зажмурившись, я вскрикнула, рухнув руками на столешницу, перекидывая вперед волосы, чтобы закрыться от них.

Чтобы перестать их видеть!

Максим подорвался с барного стула, опрокидывая его. Перегибаясь через столешницу, он убрал руками волосы с моего лица.

– Кира… что? Скажи. Что ты там видишь?

Он убирал с моего лица растрепанные локоны, пока я пряталась в сгибе его локтя.

– Отражения… Но не мои…

– Завтра здесь не будет ничего, что отражает. И ложек… – сообразил он. – Договорились? Ну же, – отодвинул он меня от духовки, поворачивая лицом к кухонным ящикам, – смотри на меня. Могу зажмуриться, чтобы ты не отражалась в моих зрачках.

Он действительно зажмурился, и я прижалась к его груди. Чувствуя, с каким облегчением и как бесконечно долго он выдыхает, как руки его прижимают меня, наконец-то смогла выдохнуть и я.

За окнами наступила ночь, а мы продолжали стоять уже пару часов все там же, укутанные друг другом, покачиваясь на колеблющихся грудных клетках под ровный стук сердец-метрономов.

Аккуратно прижав мою голову к плечу, Максим на мгновение присел и плавно поднял меня на руки.

Я чувствовала, что начинала дремать. Больше своих отражений с исчезающими в глубине зеркал сестрами я боялась только своих снов. Что бы ни происходило в них, что бы я ни видела, любой человек представал во сне в виде птицы. Бывало, я видела целую стаю серых журавлей. Такое случалось, когда в сновидения врывался Костя – в единственное наше убежище, где мы могли встретиться. В единственные передышки между кошмаров.

Без единого прикосновения, без единого намека на флирт или воспоминания о нашем прошлом романе.

Рассматривая меня небоокими голубыми глазами, он всякий раз удивлялся:

– Кира, это ты? Та Кира из прошлого?

Когда-то в Калининграде на этот вопрос я ответила ему: «Той Киры из прошлого больше нет».

Но теперь все поменялось, и мои слова прозвучали иначе.

– Нет, Костя, – ответила я, – того прошлого больше нет.

Глава 4

Немного живы, немного мертвы

Чувствуя прохладу свежего постельного белья, я перевалилась на бок, крепко прижав к себе подушку. Тяжелое теплое одеяло опустилось сверху, обволакивая коконом.