Елизавета Вейс – Спиритический салон графини Ельской (страница 7)

Расставание с деньгами всегда оставляло после себя сосущее ощущение пустоты. Однако держа в уме, что в будущем её ожидает куда более существенная выгода, вложить купюры в пухлые руки Авдотьи Прокопьевны было не так уж горестно.

– Мадам Штольц проводит девочку к остальным. Они заканчивают с молитвой, а после их ожидает завтрак. Пока ваша племянница будет на занятиях, я проведу вам экскурсию.

Поблагодарив женщину, Мария покинула приёмную вместе с Анютой. Прежде чем отпустить девочку вместе с мадам Штольц, графиня мягко привлекла её за запястье к себе. Сделав вид, что поправляет той волосы, она едва слышно выдохнула:

– Не забудь про узел. Воспользуйся им перед сном.

– Я буду прилежной, – пообещала Анюта и смущённо опустила глаза, изображая покорность и желание угодить барышне. Когда воспитательница хмыкнула и сухим кивком подозвала её к себе, девочка приподнялась на носочки, оставила невесомый поцелуй на щеке своей барышни, шепча: – Не волнуйтесь, я всё сделаю как надо.

Глава 3

Ночная капель

В выделенной ей комнате пахло сыростью и пылью. То, как Мария опустилась на кровать и вытянула гудящие ноги, было лишено всякой грациозности и утончённости, о которых любила твердить ей маменька. Несмотря на то что Мария Фёдоровна обладала природной пластичностью, соперничать с колоритным изяществом родительницы – всё равно что устраивать забег с лошадью. Любые попытки донести эту мысль упирались рогами в твёрдую стену упрямства маменьки.

Со стоном графиня растянулась на грубой поверхности, чувствуя, как уставшая спина, которой выпало быть идеально прямой весь этот долгий день, понемногу расслаблялась. Экскурсия по знакомым коридорам и болтовня Авдотьи Прокопьевны, наполненная пустым бахвальством, чуть было не свели Марию с ума, поскольку реагировать на пышное словоизвержение всё же приходились. Радовало, что подобная разговорчивость женщины распространялась и на несчастный случай. Стоило графине заикнуться про Волковых, как директриса сразу же начала выставлять случившееся в обеляющем институт свете. Сильный педагогический состав и именные выпускницы с самой завидной судьбой – никаких нарицаний, из-за которых бы дорогой племяннице Марии не стоило быть здесь.

«О-ох! Страшное несчастье. Ужасное! – говорила Авдотья Прокопьевна, вздыхая. – И ведь никто даже предположить не мог, что Верочка решится на подобный грех. Все учителя так любили её. Так любили».

Из того немногого, что графине уже довелось увидеть и узнать, семья Волковых тоже вполне жаловала младшую дочь. Ольга Платоновна приезжала на каждые праздники, отец и мать выделяли заведению приличные пожертвования. Что явно указывало на то, что Веру отправили учиться, а не избавились от нахлебника. Тогда это подводило к другому выводу: ежели причина для кончины крылась не в родне, значит, надо искать здесь. Возможно, Вера не ладила с однокашниками? Окажись девочка хоть чуточку другой или слабой, как перед ней сразу же возникают испытания, которые далёкому от закрытых мест человеку трудно вообразить. Марию не обижали, однако свидетельницей изобретательной жестокости в этих стенах она становилась не раз. И сколь часто бы она ни пыталась потушить чужую злость, спустя время, увы, пламя разгоралось вновь.

Длинный и два коротких удара. Заслышав последовательность, о которой она давеча условилась с Анютой, графиня заторопилась впустить её в комнату. Девочка дрожала: сорочка, совершенно лёгкая для осени и каменного помещения, нисколько не согревала. Несмотря на это, Анюта казалась довольной. Взволнованная, она принялась делиться добытой информацией.

– Вы оказались правы. Стоило достать леденцы, как они отбросили настороженность. Отзываются о Вере хорошо. Добрая, весёлая и всё в таком духе, – тараторила девочка, с улыбкой наблюдая за тем, как графиня растирала ей заледеневшие пальцы.

Услышанное Марию совсем не порадовало. Если рассказ Авдотьи Прокопьевны ещё можно было поделить на два, то слова воспитанниц звучали вполне правдоподобно.

«Ни семья, ни подруги… стало быть, причина иного характера?» Графиня пыталась выудить из памяти, что волновало окружающих во времена её учёбы. Но кроме балов, салонов и порутчиков[7], на ум ничего не приходило.

– …она пожаловалась на боли в животе и сердце, – продолжала Анюта. – Фрося ещё упомянула, что в тот день Вера казалась слишком бледной. А после отбоя она дышала так, будто обежала всю территорию института.

Всё это походило на симптомы какой-нибудь хвори. «Странно», – промелькнуло в сознании Марии. Ни о каком недуге нигде и никем не говорилось. Девочка погибла от потери крови. Вера перерезала себе вены осколком зеркала в умывальной комнате.

– Неужто у неё совсем не имелось недоброжелателей? Завистниц? Кого-нибудь, кто затаил обиду? – В подобное Марии верилось с трудом.

– Была одна девица, с которой они спорили из-за оценок. Мол, у кого лучше. – Анюта поморщилась, считая конфликты вроде этого совершенно не заслуживающими внимания.

Возможно, размолвки между Верой и другой ученицей и впрямь выеденного яйца не стоили. Однако порой именно незначительное является той самой занозой – незаметной и нагнивающей.

Синий приглушённый ночник, висевший посреди огромной комнаты, подсвечивал аккуратные торопливые движения. Убедившись, что девочка заняла свою постель, Мария тихонько прикрыла дверь в дортуар. Следовало вернуться к себе и лечь спать, чтобы завтра со свежей головой обдумать всё вновь.

«Быть может, Анюте удастся разузнать что-нибудь ещё до отъезда». – Графиня сбавила темп и осмотрелась. Затхлый воздух, налетевший со всех сторон, раздражал ноздри и застревал на подходе к гортани. Тишина, свойственная для нынешнего часа, показалась графине неестественно мёртвой. Когда глаза привыкли к окружающему мраку, Мария увидела дорожку, похожую на то, как если бы кто-то провёл по полу мокрой тряпкой. След тянулся к лестнице. Прижимая надушенный платок к лицу, графиня, сама того не заметив, преодолела ступень за ступенью и оказалась у входа в умывальную.

Графиня толкнула дверь и обвела взглядом помещение. Несколько раковин, смастерённых под рукомойники, находились всё там же: плотно прилегая к стене с длинным прямоугольным зеркалом. Местами с подвижных стержней, или, как ласково их обзывала Анюта, «носиков», срывались капли и с гулким звоном разбивались о металлические поверхности.

Постояв так некоторое время, глядя на причудливую игру лунного света на мутноватой поверхности, графиня собралась было уходить, но внезапный дискомфорт в области носа вынудил её остаться. Когда пальцы наткнулись на что-то тёплое и липкое, она догадалась, что то была кровь. Такое уже случалось: когда она переутомлялась или забывала поесть.

Спокойно прошествовав к самому дальнему умывальнику, Мария сложила ладони лодочкой, подставила их к носику и нажала на него. Ледяная и немного застоявшаяся вода потекла ручейком. Когда жидкости набралось достаточно, графиня плеснула ею себе в лицо. Она делала это снова и снова до тех пор, пока не стало совсем холодно. Мария подняла голову и открыла глаза. И это стало её ошибкой, потому что она едва не упала на ровном месте.

Графиня не причисляла себя к барышням, которых легко смутить и уж тем более напугать. Однако подкравшаяся воспитанница сумела её впечатлить. Мазнув взглядом по собственному отражению и убедившись, что ничего в нём не выдаёт того мимолётного смятения, Мария стала стряхивать капельки воды с рук.

– Не спится? – невозмутимо поинтересовалась она, прекрасно зная, что девочкам запрещено покидать постели до утра.

Позади раздалось медленное шарканье обуви, за которым последовало неясное бормотание.

Мария вновь посмотрела в зеркало. В темноте она увидела лишь сгорбленный силуэт – расплывчатое видение…

– Я не хотела… одна… Вместе… должны вместе. – Лепетание напоминало речи какого-нибудь безумца. Слова без смысла. Однако графиня продолжала вслушиваться. – Не так. Всё не так! Я бы никогда… одна…

– Конечно, ты не хотела, – как можно мягче произнесла Мария, решив подыграть чем-то глубоко расстроенной девочке.

Оборачиваться графиня не торопилась: любое необдуманное движение могло вспугнуть и без того испуганного ребёнка.

– Я тебе верю.

– В-верите? – прозвучало над самым ухом у графини.

Мария почувствовала, что за спиной больше никого нет. Вцепившись в край раковины, она повернулась назад и осмотрела каждый угол, насколько позволяло освещение.

Графиня охнула: хладная рука с невиданной силой сдавила запястье. Она пыталась заставить тело двигаться, но оно будто закоченело. Глянув в сторону, Мария позабыла обо всём на свете.

– Расскажите… расскажите им всем. – Гримаса страданий исказила гниющее лицо, лишь отдалённо напоминающее человеческое. – Неправильно… Вместе… Должны были сделать…

Графиня смогла выдавить из себя одно-единственное:

– Что?

Горькая. Самая горькая улыбка, которую Мария видела, растеклась по чёрным губам. Стеклянные голубые глаза бегали по телу графини: от макушки до носков туфель. Девочка отпустила её руку, приподнялась на цыпочки и потянулась к волосам.

– Сгореть, – выдохнула она. Погладив графиню по голове, пальцы девочки, пахнущие землёй после обильного дождя, скользнули к тонкой шее и остановились на трепещущей жилке. – Но ОН смотрел… пока сгорала только я…