Елизавета Соболянская – Драконья невеста (страница 2)

Я быстро научилась быть ловкой, обходительной и отстраненно-вежливой.

А еще работа в портовой таверне крупного приморского города означала, что мимо меня каждый день проходили десятки, сотни новых людей. Путешественники, торговцы, пираты, военные, наемники, маги – все они хотели вытянуть усталые ноги, наполнить живот и почесать языком. Я слушала, иногда даже расспрашивала посетителей в свободную минуту, стараясь найти даже не иголку в стоге сена – одну семью беженцев в огромном мире Кругоморья. Если мои родители оказались в другой лодке, их могли отвезти в другую часть Батари, или в другой порт, или и вовсе в противоположную от Итилии сторону – мало ли куда капитан того корабля собирался после праздника окончания сбора урожая!

Но прошло уже полгода, и я понемногу привыкала к мысли, что моя прежняя жизнь безвозвратно закончилась. Нет больше виноградников, нет острова – даже если завтра я чудесным образом найду родителей, отец наверняка вытряс из банкиров все наши сбережения и начал новое дело. Без своей земли это тяжкий труд и большие риски.

Мне девятнадцать лет – ой, нет, уже май, так что мне двадцать. Благородная девица на выданье, почти старая дева.

Когда (я старалась не использовать здесь слово «если») я вернусь в семью, меня сразу же сплавят замуж, чтобы укрепить шаткое положение нового семейного дела и заиметь новые выгодные связи. Когда я поняла это, поиски, конечно, не бросила: в долгосрочной перспективе без рода и порога мне только две дороги, каждая из которых подразумевает…

– На сегодня все! – буркнула Агостина, звеня ключами от шкафчика с пряностями. – Девки, свободны до девяти утра. Ночная смена уже пришла?

– Я здесь, сеньора! – отозвался Гастон, юноша, ответственный за то, чтобы поить вином и провожать в комнаты редких ночных посетителей таверны. Если бы не гостиница на втором этаже, старуха бы, верно, запирала на ночь все здание от греха подальше. Но посетители любили спуститься по темноте за выпивкой и закусками, да и отдельной лестницы, не выходящей в зал, не было. Вот хозяйка и нанимала бойких юнцов, без проблем переносящих бессонные ночи.

Я оставила на положенном месте тряпку и поднос, сполоснула в закутке возле кухни руки и лицо и устало побрела на второй этаж. День был долгим, жарким и тяжелым, так что я уснула в ту же минуту, едва коснулась головой подушки.

Глава 2

Надо ли говорить, что о странном молодом господине в плаще я быстро забыла – мало ли подозрительных, таинственных и пугающих гостей бывает в припортовой таверне? Однако через три дня незнакомец с нежными руками появился вновь.

Зашел в по-прежнему надвинутом по самый нос капюшоне – посреди солнечного дня, между прочим. Ему что, солнце не мило? Боится загореть, что ли?..

Когда я подошла к его столику с дежурным «Чего желаете, сеньор?», молодой мужчина выдержал задумчивую паузу и, к моему удивлению, произнес:

– Кувшин вина, тарелку фрито, мягкого хлеба. И собеседника. Пожалуйста, – добавил он как-то отрывисто, будто говорил на неродном языке и силился вспомнить нужные слова – вот только совсем без акцента. Чудак какой!

Моя улыбка не дрогнула, но брови все же устремились к потолку:

– Извините, я правильно расслышала? Вы хотите, чтобы вам составили компанию? Я позову…

Сеньор пошевелил головой, оглядывая зал, и ответил:

– Нет, подождите! Не могли бы вы? Составить мне компанию, пожалуйста? – теперь я была уверена, что мне не показалось: голос молодого сеньора нервно подрагивал. Чего он так трясется? Еще и говорит так вежливо – мне, прислуге, хотя мог бы приказывать…

– Извините, сеньор, но я не продаюсь, – ровным, выверенным тоном отчеканила я, отступая назад. – Я принесу ваш заказ и передам ваши пожелания…

Мужчина удивленно вскинул голову, так что мне стала видна нижняя часть его лица: и вправду, совсем молодое, чисто выбритое. Четкая линия челюсти, чистая кожа, пухлые губы. Жаль, что промышляет подобным досугом.

– …Вы что, подумали, что я пытаюсь?.. Ни в коем случае, конечно, нет! Как можно! – молодой сеньор начал не то отрицать, не то оправдываться, выплевывая слова с такими интонациями, с какими благовоспитанные мальчики возмущаются, услышав, как старшие приятели используют бранные слова. – Я на самом деле просто хочу с вами поговорить. Без непристойных обязательств. Составите мне компанию? – спросил он с надеждой, едва ли не с мольбой в голосе.

Я была ошарашена таким странным поведением гостя – и как раз в этот момент старуха Агостина заметила, что я слишком долго торчу на одном месте, и окрикнула:

– Айоланда, не отлынивай! За чесание языком тебе платить не будут!

Молодой сеньор фыркнул, будто ученик, придумавший решение к сложной задачке, и положил на стол монету:

– А если я оплачу ваше рабочее время, уделите мне толику внимания, сеньорина?

Я спиной почувствовала, как хозяйка таверны следит глазами за поблескивающим в темном углу серебром. Теперь не отвертеться…

К моему удивлению, сидеть напротив молодого господина, потягивая вино с апельсиновым соком, иногда закидывая в рот жареную в масле морскую мелочь и ведя беседу, оказалось легко и приятно. В родительском доме развлекать гостей было не особо приятной обязанностью, теперь же я вдруг поняла, что успела соскучиться по легкой беседе о погоде, сортах винограда и зацветающем в это время миндале. Вкус легкого вина навевал воспоминания о счастливом прошлом.

Молодой сеньор представился, как Терцо («третий сын» – и не поймешь даже, настоящее это имя или псевдоним). Я назвала свое имя так, как меня звали дома. Иоланда. Почему-то в Батари никто не мог выговорить его правильно. А сеньор Терцо смог!

– Иоланда. Красиво, – сказал он, словно пробуя мое имя на вкус. – А что оно означает?

– На моей родине это имя означало «фиалка», маленький цветок с фиолетовыми лепестками. Меня так назвали за цвет волос, – я легонько коснулась рукой выбившейся из-под косынки пряди.

Замужние женщины в Итилии носили чепцы и широкополые шляпы, а девушки заплетали две косы или распускали волосы, прихватив их гребнями или лентами. Но за косы в таверне норовили схватить нетрезвые моряки, а выпадающие из копны кудряшки привлекали ненужное внимание грузчиков и прочих портовых работников, так что старая Агостина уже на второй день работы выдала мне косынку с узенькой полоской кружева и посоветовала спрятать волосы понадежнее.

– Так это… натуральный цвет? – изумился Терцо.

– У нас на острове он не был редкостью, – пожала я плечами.

– Красиво! – молодой сеньор протянул было руку, но я отшатнулась, и он быстро спрятал конечность под стол и пробормотал: – Простите, сеньорина, я непростительно увлекся!

После этого мне расхотелось болтать, да и еда уже кончилась, так что я собрала тарелки, унесла их в мойку, а когда вернулась – за столом сидела парочка мелких торгашей, требующих самую большую миску рыбного супа на двоих.

Глава 3

Больше этот день ничем мне не запомнился. А вот следующий день был храмовый: старая Агостина, никого не слушая, запирала таверну в полночь, разгоняла работников по комнатами или по домам и сама поднималась ни свет ни заря, чтобы чинно проследовать до церкви на центральной площади городка к утренней службе. Сопровождать старуху было вовсе не обязательно: на побережье, где трудно найти человека, чьи предки жили на этой самой земле хотя бы три поколения, вероисповедание было вопросом сугубо индивидуальным. Хочешь – ходи в церковь, построенную на центральной площади столичными мастерами; хочешь – посещай храм, построенный пятью минутами ходьбы южнее; а хочешь – хоть духам предков под осинкой подношения оставляй, хоть Морскому Владыке кланяйся – главное, плати налоги вовремя и не нарушай закон.

И все-таки каждый храмовый день у «столичной» церкви собиралась небольшая толпа людей с серьезными лицами. Еще четыре месяца назад народу было гораздо больше – беженцы с острова еще не отошли от потрясения и цеплялись за любую возможность получить надежду и ободрение. Теперь уже почти все разъехались. Я же каждую седмицу аккуратно причесывала непослушные волосы, надевала нарядную блузу и чистую юбку, натягивала на лицо смиренно-одухотворенные выражение и шагала след в след за хозяйкой таверны.

Вера, которую исповедовали в этой церкви, ничем почти не отличалась от религии моего родного острова. На самую длинную ночь в году вместо виноградного масла косяки смазывали апельсиновым, но знаки чертили те же. Первый день весны отмечали далеко не так пышно, зато на весеннее равноденствие устраивали настоящий карнавал с песнями и плясками. Вазы у подножия статуй наполняли не дикими цветами и лозами, а ветками апельсина и оливы. Всюду были нарисованы рыбки, ракушки и водоросли вместе с апельсинами и оливами. Произносили имена и названия чуть иначе. Но все это были мелочи, которые мне было любопытно подмечать от скуки и которые нисколько не мешали мне молиться.

Не нравилась мне церковь исключительно из-за ее главного служителя – старика с масляными глазами и морщинистыми руками, который так и норовил прибрать девиц с острова к рукам, пристроив служительнцами в обитель молчальниц. Я была страшно рада тому, что наш капитан привез спасенных в таверну. Некоторые корабли сразу проследовали к монастырю, и ни одна девушка оттуда не вышла. Думаю, мне очень повезло, что я не угодила туда с самого начала – почему-то при мысли об этом по спине пробегали мурашки.