Елизавета Сагирова – Приют (СИ) (страница 46)

Глава 13

Вершина.

Выбранная нами ночь оказалась первой по-настоящему весенней ночью в этом году. Мартовские ветра быстро гнали по небу рваные тучи, и было слышно, как в лесу деревья с глухим шумом стряхивают с себя сырые снежные шапки. Воздух пах талой водой и просыпающейся землёй.

Ночью всё по-другому, ночь выделяет, делает выпуклым то, чего не заметно днём. И я увидела уже наступившую весну, только под покровом темноты, когда мы с Яринкой бесшумно выскользнули на крыльцо, благополучно миновав коридор и лестницу спящего корпуса. Шальной, живой порыв ветра хлестнул в лицо, и я захлебнулась им, закашлялась от неожиданности. После сухого спёртого воздуха дортуара этот весенний поцелуй оказался почти болезненным.

Радостно охнула Яринка, вцепилась в сползающий с головы капор, но ветер уже перебирал её пряди, и она тихонько засмеялась.

— Как здесь… каждую ночь бы гуляла!

Я задрала голову, посмотрев наверх, туда, где на четвёртом этаже спали наши одногруппницы и воспитательница. На этот раз мы спускались поодиночке, боялись, что после произошедшего с сестрой Нюры и её мальчиком, воспитатели удвоят бдительность. Но всё было тихо. Тем не менее, расслабляться не хотелось, было бы обидно провалить всю затею из-за банальной неосторожности.

— Как думаешь, — спросила я Яринку, которая с наслаждением, словно изысканный напиток, смаковала пьяный ночной воздух, — они все муляжи камер заменили на настоящие?

Она качнула головой.

— Все и раньше думали, что они настоящие, и знали про слепые зоны. Так сейчас и пойдём. Авось прокатит.

Я мысленно согласилась. Всё равно отступать уже поздно, да и не хочется. Поймают, так поймают, не убьют же.

— Странно, что корпуса на ночь не стали запирать..

Яринка хмыкнула.

— А смысл? Можно вылезти в окно на первом этаже. И вообще… мы думаем, что они теперь начнут нас пасти, а они думают, что мы так подумаем, и побоимся нарушать правила. Да сейчас лучший момент! Ну что, пошли?

Я зыркнула по сторонам. Тихо. Темно. Охранники сделали обход десять минут назад. Время третий час ночи. Пора.

Пригнувшись, мы двинулись вдоль стены, пока под прикрытием высаженных на газонах кустов акации. Но стена кончилась, и дальше до церкви нас ждало открытое пространство с редкими островками теней от подстриженных деревьев вдоль дорожек. Мы рассчитали траекторию передвижения с минимальным риском попасть под всевидящее око системы видеонаблюдения, и траектория получилась весьма извилистой, умножала то время, когда мы будем как на ладони у любого, кто вздумает вдруг выглянуть в окно.

— По одной или вместе? — спросила я, учащённо дыша и заранее напружинивая ноги.

— Давай вместе, — махнула рукой Яринка, — друг за дружкой.

И мы рванули по дорожке. От дерева к дереву, от скамейки к скамейке, замереть пригнувшись, прижаться к стволу, пытаясь слиться с ним, перелезть через сугроб, снова побежать… И церковь надвигалась на нас тёмной громадой, протягивала навстречу руки-тени.

По широкой дуге обогнув крыльцо, на которое был нацелен глаз, несомненно, одной из рабочих камер, мы шмыгнули к левой стене, к ряду окон, третье из которых было открыто мною этим вечером. Не теряя времени — в любой момент кому-нибудь страдающему бессонницей, может прийти в голову мысль посмотреть на улицу — я толкнула рукой раму, и она послушно подалась внутрь.

— Есть! — обрадовано шепнула сзади Яринка, как будто всё это время сомневалась в том, что окно и впрямь окажется не запертым.

Я толкнула себя вверх, подтянулась на руках, заскребла по стене коленками, и перевалилась по ту сторону подоконника, в темноту, в тишину, в запах ладана. И почти сразу рядом оказалась Яринка, спрыгнула на пол, торопливо закрыла окно и приникла к нему. Настал час истины. Если нас кто-то видел, то очень скоро сюда пожалует охрана.

Но шли минуты, мы опасливо сопели, вглядываясь в ночь за стеклом, но там по-прежнему было тихо и безлюдно, лишь качались деревья под натиском мартовского ветра.

— Кажется, пронесло, — наконец сказала Яринка, и шумно выдохнула.

В последний раз убедившись, что никто не спешит сюда по дорожкам, я тоже оторвалась от окна. И повернулась к темноте церкви.

Ночь и здесь изменила всё. Церковь, такая привычная и даже уютная днём, сейчас казалось величественной и таинственной. Потолок ушёл в высоту, там, под самым куполом мерцал слабый свет, я не сразу поняла, что это отблески фонарей, падающие с улицы сквозь мозаичные витражи. Этот же свет отражался от металлических рам, висящих по стенам икон, от подсвечников, он лежал на полу вытянутыми разноцветными пятнами и карабкался по стенам, разбавляя тьму, делая её красивой.

Когда мы собирались сюда, меня немного беспокоила мысль о темноте, которая должна царить в церкви ночью. Ни фонариков, ни зажигалок у нас не было. Зато сейчас я вздохнула с облегчением — идти на ощупь нам точно не грозило.

Взяв Яринку за руку, я медленно пошла вдоль стены, почему-то опасаясь выходить на середину помещения. Деревянные половицы тихо поскрипывали под ногами, чего я никогда не замечала днём, иконы глядели со стен почти живыми глазами.

— Как думаешь, — прошептала идущая за мной след в след Яринка, — Если бог есть, он рассердится на нас, за то, что мы сюда вот так залезли?

Я оглянулась и увидела, что подруга тоже смотрит на нарисованных святых, которые сейчас в темноте совсем не казались нарисованными.

— Да ну, делать ему больше нечего, — ответила я, впрочем, не совсем уверенно, — Разве кому-то стало хуже от того, что мы сюда залезли? Никто и не узнает… надеюсь.

Мы поравнялись с большим — в натуральный рост распятым на кресте Иисусом, и я невольно задержалась, глядя вверх, на искажённое страданием лицо. Лицо, на которое падал свет фонарей с улицы, казалось живым, даже сомкнутые веки слегка подрагивали. Чтобы прогнать наваждение я крепко зажмурилась, и, помотав головой, посмотрела снова, но Иисус не пожелал превращаться обратно в привычную раскрашенную деревяшку. Более того, на этот раз я ясно увидела, как вздымается в тяжёлом дыхании обнажённая грудь.

— Это ветер, — торопливо сказала Яринка, руку, которой я слишком сильно сжала, — Ветер на улице качает деревья, вот и кажется, что он шевелится.

С трудом оторвав взгляд от распятия, я повернулась к подруге. Она тоже посмотрела на меня огромными перепуганными глазами, и повторила.

— Ветер. Видишь, тени от веток везде качаются? Вот и мерещится всякое…

С трудом кивнув, я повлекла её дальше, торопясь оставить позади вечно страдающего Иисуса. Никогда не понимала, почему человек под пыткой стал символом христианства? Почему нельзя было изобразить сына божьего живым и здоровым, с улыбкой на губах? Ведь он воскрес, стало быть, вся эта история обрела счастливый конец, так зачем верующие должны всю жизнь наблюдать агонию своего Спасителя? Не знаю, как им, а мне бы это не прибавило ни духовности, ни оптимизма.

Обогнув церковь вдоль стены, и стараясь больше не обращать внимания на окружающее, мы, наконец, приблизились к цели — винтовой лестнице наверх, по которой никогда не поднималась ни одна из нас. И вот там, наверху, было по-настоящему темно.

— Высоко? — безнадёжно спросила Яринка, и я не стала отвечать, потому что мы обе прекрасно понимали — высоко. Колокольня нашей церкви возносилась выше крыш четырёхэтажных корпусов, выше любого здания на территории приюта. И лезть на эту высоту, на ощупь, в кромешной тьме, совсем не хотелось.

Как не хотелось и отступать. Разве за этим мы крались сюда, рискуя быть наказанными так сурово, как не наказывали ещё никого в группе? Разве за этим всю зиму и половину осени не знали свободы, к которой уже почти привыкли за лето, скрашенное лесными прогулками?

— Там должны быть окна, — сказала Яринка, заглядывая наверх, в темноту, — С улицы же видно, помнишь? Маленькие такие.

Я помнила, Действительно, пусть маленькие, но они были, карабкались по стене до самого верха, до колоколов.

— Да и на втором этаже наверно тоже светло, — продолжала утешать не то меня, не то себя Яринка.

Я покачала головой.

— Лестница на второй этаж не здесь. Здесь только на колокольню.

— Да и какая разница? — вдруг повысила голос подруга, — Время идёт. Полезли уже.

Я кивнула, и, ухватившись за перила, начала подъём. А, уже оставив позади с десяток ступенек, вдруг вспомнила, что в нашей комнатке за клиросом, должны лежать спички, которые брал батюшка Афанасий, когда нужно было зажигать свечи перед службой. Так что мы бы тоже вполне могли сейчас зажечь одну свечу и ею освещать себе путь. Но я не стала озвучивать свою запоздалую мысль, не хотелось возвращаться, да и подъём не оказался трудным. Ноги быстро привыкли к высоте и ширине ступеней, рука скользила по перилам, не давая сбиться с пути, а маленькие окна, встречающиеся на каждом новом витке лестницы, давали достаточно света, чтобы тьма не была кромешной.

Яринка тоже приободрилась и бодро топала за мной, успевая выглядывать в каждое попадающееся на пути окно. И восклицания, которые она издавала при этом, становились тем эмоциональнее, чем выше мы поднимались.

— Ух, красота, как далеко видно! — шептала она за моей спиной, приникнув к последнему окну, но я не присоединилась к ней, я хотела увидеть всю панораму уже с площадки, не через маленькое окошко, не сквозь стекло, а всё и сразу. И когда мои ладони упёрлись в тяжёлую деревянную дверь, я лихорадочно зашарила по ней, пока не наткнулась на массивный засов. Ухватилась за него, потянула…