Елизавета Сагирова – Девять дней начала света (страница 15)

Юзеф ни о чём больше не спросил. Он только посмотрел на меня без жалости, так опостылевшей мне за последние два года, и сказал слова, явно подслушанные в каком-то фильме, но от этого не менее искренние:

– Мне жаль, что это случилось с тобой.

Тогда я впервые и назвала его так, как всегда буду называть в дальнейшем:

– Мне тоже, Юсик. Мне тоже.

– Ну что там? – раздался у меня над ухом нетерпеливый голос, и я спохватилась, что уже слишком долго смотрю в телескоп на плавающие по солнечной поверхности зловещие червоточины, внезапно окунувшие меня в прошлое. Ответила, медленно распрямляясь:

– Пятна.

– Дай посмотрю! – Юсик бесцеремонно откатил в сторону моё сидение на колёсиках вместе со мной, и сам прильнул к окуляру. Сосредоточенно посопел, потом воскликнул:

– Здоровые, заразы!

– Угу, – буркнула я, лихорадочно перебирая в памяти всё, что знала и помнила о солнечных пятнах, – Таких ещё не было.

– Да ну, перед событием Кэррингтона, наверно, такие и были, – возразил Юсик. Он уродился перфекционистом и любил придраться к мелочам.

– Как знать, как знать, – не стала я спорить, и, перебирая руками по поверхности платформы, подкатилась к её краю, – Поможешь слезть?

О том, чтобы оказать мне какую-нибудь физическую помощь, Юсика никогда не приходилось просить дважды. Вот и сейчас он моментально спрыгнул на пол, чтобы, подхватив меня под мышки, осторожно опустить в кресло, и снова вернуться за телескоп.

А я отправилась к компьютеру и стукнула по клавиатуре, выводя его из спящего режима.

С монитора смотрел Стивен Хокинг. Он стал моим кумиром три года назад, после того как я прочитала все его книги и вдохновилась удивительным примером этого человека. И пусть мне хватало самокритики для того, чтобы не сравнивать себя с великим учёным лишь потому, что мы оба были прикованы к инвалидному креслу, но думать о том, что между нами всё-таки есть что-то общее, было приятно. Иногда, когда никого не было рядом, я даже разговаривала с его фотографией, установленной в качестве обоев на моём рабочем столе. Просила совета или делилась впечатлениями от очередных наблюдений, и мне казалось, что выражение лица Стивена Хокинга меняется в зависимости от настроения поднятой мною темы.

Сейчас он смотрел тревожно, будто хотел предупредить об опасности.

– Уже знаю, – шёпотом сказала я ему, но это услышал Юсик и поднял голову от окуляра телескопа. Уставился на меня одним глазом – второй всё ещё был зажмурен.

– Что?

– Говорю, нужно систематизировать всё то, что мы хотим рассказать папе и Муртазе! – повысила я голос, – Они же будут задавать много вопросов, а папа любит, чтобы ему отвечали сразу коротко и ясно.

– Ага, систематизируй! – отозвался друг, тем самым давая мне понять, что сам в этом участвовать не собирается. Что и справедливо, ведь это мой отец будет задавать вопросы, – Заодно глянь, что там на форуме пишут, может, какие новости есть?

Я задвигала мышью. На форуме по-прежнему срались, и, пробежав по диагонали пару страниц комментариев, я увидела, что побеждают сторонники прогноза “мы все умрём”. Правда, их тон сменился с обречённого на деловой, и теперь русскоязычные любители астрономии увлечённо обсуждали способы спастись от неизбежного ущерба или хотя бы минимизировать его в собственной жизни. При всей безнадёжности данной затеи временами высказывались довольно дельные предложения, и я сохранила текущую страницу в закладках, пока её безнадёжно не смыло вниз темы нескончаемым потоком новых комментариев потому что такой активности форумчан мне ещё видеть не доводилось. Да и в городских новостях, к моему изумлению, обнаружилась первая ласточка грядущего светопреставления, которому наверняка предстояло переплюнуть информационный хаос, творившийся в сети в начале пандемии коронавируса. Гидрометцентр осторожно информировал население о геомагнитных бурях, вызванных возможной солнечной активностью, и призывал метеозависимых людей беречь себя. Оставалось только удивляться тому, как скромно и неприметно подана, наверное, самая важная новость в человеческой истории со времён воскрешения Христа.

– В прогнозе обещают магнитные бури, – сообщила я Юсику, и он фыркнул, не отрываясь от телескопа, но явно тоже по достоинству заценив такое вопиющее преуменьшение назревающих проблем.

А я достала из ящика стола очки и нацепила их на нос. Бутафорские очки без диоптрий, поскольку на зрение не жаловалась, но почему-то думала, что в них лучше получается сосредоточиться. А ещё они делали меня чуть-чуть больше похожей на Стивена Хокинга. Выполнив этот свой маленький психологический ритуал, я создала на рабочем столе компьютера новый текстовый файл, подписала его словом созвучным названию живущей на севере белой лисы, и принялась вносить туда всё, что должна была вскоре сообщить отцу. Именно так, как он любил: коротко и ясно.

С полчаса в обсерватории висела тишина, наполненная лишь моим бряканьем по клавиатуре и вознёй Юсика, который периодически отрывался от телескопа, чтобы отметить что-то в своём смартфоне.

Когда же я наконец решила, что вся необходимая информация собрана, и пора звонить отцу, чтобы вызвать его на важный разговор, тот сам позвонил мне.

Вот что меня всегда восхищало и даже пугало в этом человеке, чья кровь текла по моим венам, так это его сверхъестественная, почти звериная интуиция. Лев Тимофеевич Кошурин чувствовал малейшее изменение мира вокруг себя, что во времена бедовой молодости не раз спасало ему жизнь. И наивно было думать, что он сам уже подспудно не знал о том, о чём я собиралась ему сообщить, не чувствовал беды, нависшей у нас над головами. Над головами – в прямом смысле слова, потому что солнце к тому моменту поднялось уже почти в зенит.

– Да, папа, – мой голос дрогнул, ведь, как я уже сказала, внезапные проявления отцовской, если выражаться его же словами, “чуйки”, пугали меня.

– Юля, ты наверху? – вопрос прозвучал небрежно, но это меня не обмануло. Отец был чем-то встревожен. Очень встревожен.

– Да, наверху. Пап, всё нормально?

В трубке раздался сухой смешок.

– Я это же у тебя хотел спросить. Мы утром… не очень хорошо поговорили. Как-то муторно теперь из-за этого.

“Тебе не из-за этого муторно, папа” – хотела сказать я, но вовремя прикусила язык, иначе бы получилось будто я не верю в то, что отец может быть расстроен из-за нашей утренней размолвки. А он мог. При всей толстокожести и внешней непробиваемости Льва Тимофеевича именно я была его уязвимым местом, его ахиллесовой пятой. И знала об этом.

– Не хочешь спуститься, дочь? Мы могли бы пообедать вместе. Просто пообедать, без всяких разговоров о важном, – в последние слова отец вложил лёгкий смешок, явно пытаясь придать своему предложению шутливый тон, но я чувствовала его напряжение. И чтобы не оттягивать неизбежное, сказала:

– Папа, боюсь, что без разговоров о важном нам сегодня не обойтись. Поэтому лучше ты поднимись ко мне. И Муртазу прихвати.

Отец наверняка был удивлён, но не подал виду. Деловым тоном уточнил:

– Это настолько важно, что при нашем разговоре должен присутствовать мой секьюрити?

– Это важно, – подтвердила я, – Но Муртаза нужен, потому что здесь со мной ещё Юсик. Мы хотим вам кое-что сообщить.

На этот раз пауза длилась дольше. Я даже успела представить, как краснеет отцовская шея над выглаженным воротником. А как краснеет Юсик, и представлять не пришлось – он сидел на платформе под огромной трубой телескопа и крутил пальцем у виска. Только тогда до меня дошло, как двусмысленно прозвучали мои слова.

– Надеюсь, вы не собираетесь рассказать нам, что ты беременна? – теперь голос отца звучал почти ласково, но я этим не обманулась, и взвыла от унизительной смеси злости и стыда:

– Нет, блин, папа, всё намного хуже! Вы можете просто прийти?!

– Ещё хуже?! – изумился отец, – Ну, в таком случае, идём. Смотрите только, не пожалейте об этом.

На угрозу я внимания не обратила. Отец всегда злился, когда речь заходила о Юсике, но сделать ничего не мог, ведь сам же и разрешил нам дружить ещё три года назад.

Юсик не захотел играть в "Метро 2033”

Сказал, что после моего рассказа у него отпало всякое желание потреблять какой-либо контент связанный с метро в частности, и с подземельями в целом.

Конечно, я тут же почувствовала себя виноватой и принялась разубеждать его, говорить, что ни само метро, ни тем более игры про метро, не виноваты в моём несчастье, но Юсик упёрся намертво. Так я узнала о том, что он не только очень талантливый и гордый мальчик, но и весьма упрямый.

До других игр, даже далёких от подземной тематики, дело в тот день тоже не дошло, потому что первое, что увидел Юсик, перешагнув порог моего стеклянного жилища, это, конечно, приподнятая над полом круглая платформа с возвышающейся над ней трубой телескопа.

– О-о-ох… – еле слышно выдохнул племянник Муртазы и замер на месте. Его рот беспомощно приоткрылся, а глаза перестали округлились, и, кажется, даже посветлели.

– Это что? Юля, это же… такая большая подзорная труба, да? В которую звёзды видно?

– Телескоп, – поправила я, и чтобы не мучить его, опередила неизбежную просьбу, – Хочешь посмотреть?

– Конечно хочу! – отозвался Юсик с благоговейным придыханием, но тут же сник, – А… сейчас ведь день. Звёзд не видно.