Елизавета Сагирова – Буровая (страница 6)

Полинка снова поглядела на меня. Я – на неё. А потом мы взяли и рассказали Машке про заброшенную сверхглубокую скважину, про готовящееся путешествие, про то, как ради этого задумали обвести вокруг пальца Полинкиных родителей и мою бабушку…

Думаю, что в тот момент и она, и я, проявили чуток благоразумия, порождённого не то приближающимся взрослением, не то просто интуицией. Так или иначе, но мы одновременно подумали о том, что в такое дальнее и трудное путешествие безопаснее идти втроём, чем вдвоём.

Так нас и стало трое.

2019 г.

– А Машка никуда и не уезжала, – сказала мне в трубку взрослая Полинка, и я не удивилась.

Действительно, с чего было ожидать что Машка покинет Руду? Она и в свои двенадцать лет уже была изрядная кокетка, наверняка рано выскочила замуж и где родилась, там и пригодилась.

– Ты с ней об этом уже говорила?

– Не я. Она сама со мной заговорила ещё тогда, когда пропала вторая за год девочка.

– У Машки тоже есть дочь?

– Нет. У неё сын. Взрослый уже. Она в семнадцать лет родила.

Чего и следовало ожидать.

– И что она тебе сказала?

– То же самое сказала, что и я тебе говорю. Но её проклятие уже настигло. Сына посадили. За педофилию. Видишь как всё одно к одному?

Я снова посмотрела за окно. Облако, недавно закрывшее солнце, никуда не делось – оно разрослось, расплылось на полнеба и теперь затягивало его рваной грязно-белой шкурой. На море появились волны, украшенные такими же грязно-белым гребешками.

Я криво усмехнулась в трубку.

– Ну, значит мне проклятие не грозит – у меня детей нет.

– Так может быть это и есть твоё проклятие?

О, ну конечно! А я уже почти забыла как в России реагируют на бездетных женщин! Почему в этой стране никогда ни черта не меняется?

– Это не проклятие, Полечка, это благословение. Роди я в своё время детей, на Лазурном берегу сейчас задницу бы не грела, книжки бы не писала. Не было бы у меня на это ни времени, ни сил.

– А зато… – начала было Полинка и я вся подобралась, готовая отражать неизменные стаканы воды, женские предназначения, продолжения рода, смыслы жизни, пустоцветы, мужик-бросит, мужик-стухнет, мужик-сдохнет…

Но подруга осеклась на полуслове и продолжила уже другим тоном, просительным.

– Я рада, что ты счастлива и без детей, но можешь сделать это ради нас? Ради наших детей? Ради моей дочери и Машкиного сына?

– А ему-то чем мой приезд поможет? – я просто оттягивала время, но получила ответ.

– Машка говорит, что он не виноват. Что это из-за пропавших девочек у нас сейчас везде видят педофилов и маньяков. Что ещё можно всё оспорить и его оправдать, если найти настоящего преступника.

– Ну вот пусть и займется этим! Я-то здесь при чём?

– Ты знаешь, при чём! – голос Полинки стал жёстким и непримиримым, таким, каким я помнила его со времён детства, – Хорош вертеться! Просто ответь уже, нам тебя ждать? Приедешь или нет?

Я снова ткнула пальцем в переносицу, на которой давным-давно не бывало никаких очков кроме солнцезащитных. Качественных, дорогих солнцезащитных очков, которые не сползали на кончик носа и не требовали ежеминутной поправки, в отличие от тех, что я носила в свои двенадцать лет. Я вдруг почему-то очень ясно вспомнила те очки с толстыми «минусовыми» стёклами, пластмассовой полупрозрачной оправой и гибкими проволочными дужками. Разных очков у меня за время невылеченной близорукости перебывало очень много, но именно эти запали в память сильнее всего. Они потерялись где-то там, в Уральских лесах, когда я упала, споткнувшись о корень дерева. Когда бежала так, как не бегала никогда в жизни ни до, ни после. Наверное можно было бы их найти и поднять даже несмотря на окружающую темноту, но останавливаться тогда казалось немыслимым…

Интересно, они до сих пор лежат там?

Смогу ли я прийти, раздвинуть густую траву, взять в руки отбелённую солнцем и временем оправу, почувствовать хрупкость и в то же время невероятную прочность вещи, прождавшей меня столько лет? Смогу ли мысленным взором увидеть за помутневшими стёклами свои собственные детские глаза? И хватит ли мне совести встретить этот взгляд?

– Да, – сообщила я выжидающей тишине международной телефонной связи, и беспомощно зажмурилась, – Да, я приеду.

Весь долгий и порой нелёгкий, несмотря на все достижения прогресса, путь от пригревшегося на Лазурном берегу городка Больё-сюр-Мер до затерянной в Уральских горах Верхней Руды, я беспрестанно задавала себе один и тот же вопрос: неужели я действительно делаю это? И всяко получалось, что да – делаю.

Это именно я покупаю билеты на самолёты, поезда и автобусы, это именно я звоню в издательство и говорю что возможно какое-то время не буду на связи и пусть в случае чего пишут на электронную почту.

Это я оповещаю близких о своём о срочном отъезде и прошу меня не терять, чему собственно никто не удивляется, зная мою страсть к путешествиям и авантюрам.

Это я собираю сумку, из которой, немного подумав, выкладываю все более-менее ценные вещи, заменив их тем, чего не жалко.

Это я лечу сначала из Парижа в Москву, где когда-то прожила десять лет и которую люблю до сих пор, но не даю себе времени на ностальгию и сразу же следую дальше.

Это я прибываю уже другим самолётом в Екатеринбург, встретивший меня дождём и температурой на десяток градусов ниже той, к которой я привыкла за последние годы.

Это я еду из аэропорта на вокзал, глядя как за окнами такси проносятся изменившиеся и с трудом узнаваемые городские пейзажи моей юности, не вызывающие ничего, кроме смутного недоумения.

Это я сажусь в пыльную электричку, должную за три часа доставить меня в Нижний Тагил, и такую древнюю с виду, что приходится окончательно принять тот факт, что я возвращаюсь в прошлое.

Это я, прибыв в Нижний Тагил, со смесью нежности и отвращения чувствую его знакомый с детства запах – химии и гари бесчисленных заводов.

Это я, не рискуя связываться с местным такси, нахожу маленький автовокзал и покупаю билет на автобус до Верхней Руды. На этот раз не электронный, а самый настоящий бумажный билетик, который трогает меня почти до слёз.

Это я долго сижу в полупустом зале ожидания и никак не могу поверить, что действительно нахожусь в этом здесь и в этом сейчас.

Это я полтора часа трясусь в дребезжащем «икарусе» по давно не ремонтированной дороге, зажатой с двух сторон дремучим хвойным лесом и пологими Уральскими горами.

И это я, наконец, спустя почти двое суток после звонка из прошлого, уже на закате дня, ступаю с нижней ступени автобуса на землю городка, который оставила навсегда тридцать три года тому назад. Ступаю и сразу обеими ногами попадаю в лужу, которая тоже была здесь те же самые тридцать три года тому назад.

1986 г.

– Ай, блин!

Полинка и Машка засмеялись, когда перекинутая через лужу доска поехала в сторону под моим весом и я глупо замахала руками, пытаясь удержаться на ней, а потом в несколько далеко не грациозных скачков оказалась на другом берегу лужи, где ждали меня подруги.

– Чего ржёте, лошади? Если бы я упала и намокла, никуда бы мы не пошли!

– Но ты же не упала, – резонно заметила Полинка и запоздало огрызнулась, – Сама лошадь!

Я было уже собралась ответить что-нибудь резкое, но Машка примирительно сказала:

– Лошадь – это не обидно. Лошади умные и красивые. Слушайте, а мы же мимо конного двора пойдём? Может, заглянем лошадок погладить?

– А может, вообще никуда не пойдём? – кажется, Полинка была не в духе, – Будем весь день гладить лошадок и по лужам скакать?

Машка посмотрела на меня, и я (в отместку Полинке за слова о лужах) приняла её сторону.

– А чего бы и не заглянуть на конный двор, раз всё равно по пути? Всего-то нужно сойти остановкой раньше. Зря мы что ли с ночёвкой отпрашивались? Времени полно.

Времени и правда хватало. Мы договорились встретиться на автостанции в десять часов утра. Можно было бы и раньше, но такое могло насторожить мою бабушку и родителей подруг. Всё-таки ребёнок, поднимающийся во время каникул с петухами – явление, честно скажем, подозрительное. А мы очень старались не навлекать на себя никаких подозрений. И вообще как можно благоразумнее и тщательнее подготовиться к нашему самому дальнему и долгому путешествию.

Полинка ещё раз тщательно изучила дорожные карты своего отца и уверяла, что теперь приведёт нас к Буровой хоть с закрытыми глазами.

И пусть всем троим нестерпимо хотелось отправиться в путь как можно скорее, мы заставили себя дождаться того момента, когда пройдёт несколько дней с момента отъезда моих родителей, а бабушка свыкнется с присутствием рядом внучки и перестанет её, то бишь меня, излишне опекать.

Ещё было решено гулять каждый день как можно дольше, опять же для того, чтобы домашние привыкли к нашему отсутствию, к тому, что мы, соскучившиеся друг по другу за время учебного года, теперь всё время проводим вместе, а значит и волноваться за нас не стоит.

Подготовка шла по плану, бабушка обращала всё меньше внимания на пропущенные мною обеды и поздние возвращения, а когда я в конце концов осторожно спросила у неё можно ли мне вместе с подругами пойти ночевать к Полинкиной бабке, чтобы там в огороде жечь костёр и рассказывать страшные истории – лишь рукой махнула. Наказала только взять с собой в качестве гостинца испечённый ею манник, что я с удовольствием и сделала, поскольку наши заготовленные в дорогу запасы еды, были довольно скудны.