Елизавета Дворецкая – Зимний престол (страница 86)
И в этот миг из-за косогора, со стороны солнца, вымахнула темная лавина всадников – не менее двух сотен. Печенеги, с удивлением понял Боян. Степняки мчались, нахлестывая коней и громко вопя. В первый миг Боян замер, пытаясь понять, что за врага они здесь увидели, ради чего покинули свой стан Даже обернулся с нелепой мыслью, что его дружину кто-то преследует. Но тут же опомнился и сообразил: никого здесь нет. Цель степняков – он и его люди.
Почему – думать было некогда. Ильбуга остался недоволен скорым окончанием похода; не имея сил напасть на русов, вполне мог придумать отыграться на их здешних союзниках… и родичах. Захватит и запросит выкуп за него, болгарского царевича, величиной всю русскую долю греческого золота?
Подав знак юнакам, Боян развернулся к реке. Ребенок, недовольный тряской, задергался и заплакал громче. Дитя Марии! Второй рукой вцепившись в поводья и ногами побуждая коня скакать быстрее, Боян похолодел. Да при нем же сын Ингвара! Вот кто нужен Ильбуге!
Все стало ясно. Ильбуга попрекал русского князя нарушением слова, а сам надумал взять у него такой залог, чтобы дальше уже не сомневаться в его верности обязательствам. Любым, какие Ильбуга пожелает на него возложить. Даже продолжать поход на Царьград, невзирая на взятый выкуп.
– Брод! – крикнул Боян, обернувшись к десятскому, Марко, и знаком показал: он с ребенком уйдет за брод, а на переправе степняков можно будет задержать и уступая числом.
Краем мысли пожалел, что нет с ним больше Васила. Тот задержал бы хоть сотню дьяволов, пусть и ценой своей жизни… Но Васил свою жизнь уже отдал. За этот самый мир руси с греками, который вновь оказался под угрозой.
Болгары неслись, подгоняемые дикими воплями погони. Степняки были все ближе: их лошади отдохнули в засаде, а болгарские проделали уже довольно долгий путь. Но близилась и зеленая полоса прибрежных зарослей. Боян впивался в нее взором, как кающийся грешник в крест честной – еще немного, еще перестрел, и там надежда на спасение!
Плач ребенка перед самым лицом оглушал – маленький Гудлейв будто понимал, что к нему пришла страшная беда. Боян обернулся, нашел взглядом Огняну-Марию: с вытаращенными от ужаса глазами, она, однако, крепко держалась в седле и почти не отставала. Только бы сообразила скакать за ним, а за бродом…
Чем им поможет, даже если на броде выйдет оторваться, Боян пока не думал. До Ликостомы слишком далеко. Господь поможет! Пусть не ему, дурному христианину, но невинному младенцу, что родился среди язычников и вот-вот должен был наконец получить святое крещение! Господь и Пречистая Его Матерь не допустят, чтобы вместо храма Божьего сын Ингвара попал в печенежский стан и, возможно, вырос там, вовсе не слыша слов истины Христовой.
Он снова обернулся к реке, ожидая увидеть заросли уже совсем близко…
Это было как страшный сон. В тех самых зарослях мелькали серые и белые степняцкие кафтаны некрашеной шерсти, шапки с меховой оторочкой, смуглые лица, луки в руках… Они были и там. Ильбуга хорошо подготовил засаду: один его отряд загонял дичь, а другой принимал.
– На прорыв! – заорал Боян. – Руби их! С нами Бог и святой Андрей!
Одной рукой придерживая у груди ребенка, второй он вцепился в поводья. Ввязываться в рубку самому, имея при себе дитя, было бы уж слишком безрассудно.
Иные из степняков у него на глазах заваливались на конские шеи или вовсе вылетали из седла: юнаки позади Бояна тоже начали стрелять. До него долетал отчаянный голос Огняны-Марии, но он не мог за грохотом копыт разобрать слов. Оглядываться было больше некогда; Боян не столько видел, сколько чувствовал, что его люди позади тоже падают с седел. Стрелы свистели под ногами его коня, но он мчался, положась на Бога.
Два отряда сшиблись перед зарослями. Над головами взмыло злое ржание лошадей, лязг клинков. Мечей в засадном отряде было много, видно, Ильбуга послал свою ближнюю дружину. Перед глазами Бояна мелькнуло узкоглазое лицо, Марко взмахнул мечом – и всадник с разрубленной головой упал на шею коня.
Но печенегов были слишком много – задний отряд тоже почти настиг болгар. На глазах у Бояна слетел с коня Марко – кто-то из печенегов сбил его ударом кистеня. Тут же в грудь степняка вонзилась стрела, и Боян направил коня в открывшийся просвет. За ним желтел песок меж стволами ив. Здравко первым вылетел на песок, конь его вошел в воду брода – и рухнул, забился, окунув в воду всадника, со стрелой в крупе.
Но отступать было некуда, и Боян погнал коня вперед, через брод. Каждый миг ожидая гибели – падения в воду, стрелы в спину, – он крепко держал вопящего ребенка и молился без слов, мощным порывом души взывая к Богу, чтобы пожалел младенца. Только бы Огняна-Мария удержалась за ним… не будут же они стрелять в женщину, к тому же безоружную…
Огняна-Мария и правда держалась позади него, шагах в семи-восьми, и так выехала к реке. Она была неплохой всадницей, а к тому же крепкой женщиной, и уверенно правила лошадью, изо всех сил стремясь догнать Бояна с ребенком. Пожалуй, сильный мужчина скорее уберег бы чадо, но разве она могла сейчас рассуждать? Как мысли Бояна стремились к Богу, так ее – к ребенку; казалось, стоит ей самой взять Голубка на руки, как он будет в безопасности… хоть на миг… а потом…
Вокруг лошадиных ног кружилась мутная вода. Вдруг лошадь дернулась: в круп ее вонзилась стрела, и тут же передняя ее нога попала в яму. Оглушенная ржанием, шумом воды и грохотом сражения, Огняна-Мария рухнула в поток. К счастью, при падении она успела отпрянуть, и лошадь ее не придавила. А теперь течение волокло ее прочь и тем спасало от удара копытом – лошадь ее билась, полузахлебнувшись и страдая от раны.
Так же билась и сама Огняна-Мария, пытаясь если не встать, то хотя бы высунуть голову над водой. По ушам ударил шум: к ней приближался другой конь. И не успела она подумать, спасение к ней идет или новая опасность, как чьи-то руки подхватили ее и выдернули из потока.
Повой сорвало с ее головы и унесло; мокрые волосы растрепались и облепили лицо. Мотая головой, Огняна-Мария жадно ловила воздух ртом, кашляла, но не могла открыть глаза: ее положили перед седлом, и теперь вода с мокрой одежды текла по лицу.
Однако даже через влажный запах реки пробивался запах коня и всадника: чуждый запах человека, живущего совсем иной жизнью. Дым, бараний жир, мокрая шерсть… «Печенег, – мельком отметила она, но тут же вновь подумала о ребенке: – Где Голубок?»
Сейчас ей казалось не так важно даже то, что ее выловил из реки не свой, а чужой, как то, что она уже очень, очень давно – пока ее тащило рекой – не видела Бояна и Голубка.
Проморгавшись наконец, Огняна-Мария открыла глаза. Внизу мелькал мокрый песок, усеянный сухими листьями и всяким речным сором, – она уже была на берегу. Кажется, на том самом берегу, который болгары пытались покинуть. Всадник мчался прочь от реки.
– Тэнгри! Коркут! – звенели вокруг ликующие крики егетов…
От брода Боян уехал с ребенком в Ликостому. Назад, в русский стан, послал гонца – когда все было кончено и печенеги ушли. Тела своих погибших и снаряжение с убитых лошадей степняки забрали – и ограбили трупы болгар. После их ухода истоптанный берег был покрыт мертвыми телами людей и животных, несколько их виднелось и в воде у обоих берегов. Кроме Бояна, живыми за брод прорвалось с десяток его юнаков. Царевич остался без дружины и был совершенно раздавлен – лишь отчаянный плач ребенка заставил его опомниться. Дитя он сохранил. Пожалуй, нужно было поблагодарить за это Бога. Младенец попадет в храм и получит крещение, о чем он и молился. Но Огняна-Мария исчезла.
И только теперь, сидя в седле среди трупов на изгаженной земле и с мокрым ребенком на руках, Боян сообразил: не ребенок был целью Ильбуги…
Мертвая лошадь Огняны-Марии так и лежала посреди потока. Один из оставшихся при царевиче юнаков якобы видел, как печенег вытащил женщину из воды и увез назад, на северный берег. Иначе пришлось бы думать, что она утонула.
Этого отрока Боян и послал гонцом к Ингвару. Сам он стремился поскорее добраться до Ликостомы, чтобы ребенок наконец очутился в безопасности. Ведь как знать, только ли это нападение задумали степняки? Что, если этот удар лишь первый в целой войне? Ведь не мог же Ильбуга думать, что Ингвар и Петр просто так спустят похищение жены первого и родственницы второго?
В русском стане к тому времени уже знали: печенеги снялись и уходят. Долина, где они стояли, совсем недавно была почти похожа на город – усеянная круглыми юртами серого и белого войлока, источающая дымы костров, запах вареного мяса и навоза, полная движения и шума. Но все исчезло, будто по волшебству: в один миг печенеги разобрали юрты, угнали табуны, и вот лишь остывшие кострища среди вытоптанной травы напоминают об их присутствии.
Уход русов их не удивил: война прекращена, выкуп взят, а о прощальном пире у Ингвара с раздосадованным Ильбугой уговора не было. Лишь получив весть о сражении возле брода, князь понял: вот почему печенеги так быстро ушли.
Гонец нашел князя в разгар жертвенного пира: мясо уже было роздано и наполовину съедено, разложенные перед костром на песке шкуры усыпаны обглоданными костями. На длинном протяжении берега звучали веселые возгласы и пение. Все уже видели себя вернувшимися домой со славой и полными мешками золота; долгий обратный путь казался безделицей. Ингвар с приближенными сидел перед своим шатром, и сюда к нему протолкался приведенный дозорным юнак.