Елизавета Дворецкая – Зимний престол (страница 73)

– Пошли по нему?

– Я десяток с Брюханом там оставил, но как ехали назад – снег шел весь день.

Мистина помолчал, глядя в бревенчатую стену. Потом вновь слегка повернул голову к Альву:

– Ну? Порты и поклажа их где?

– На дворе у нас. Я бегло просмотрел – ничего такого. Грамоты обе привез – и дорожную, и письмо к царю, обе у старшего были за пазухой.

– Постой, – вдруг вспомнил Мистина и повернулся к нему целиком, – ты сказал, старший горло перерезал? Сам?

– Да я б не стал, – коротко сказал Альв, и Мистина поверил: этот не стал бы. Имея приказ доставить Васила живым, Альв выполнил бы его, если бы это было возможно. – Стреляли в ногу. Попали. Он с коня кувыркнулся, за ствол заполз. Мы пошли его взять – а подошли, он лежит, из горла кровь течет. Правда, и крови было мало, и порез неглубокий. Кожу распорол, до яремной жилы не достал.

– Перевязали?

– Пробовали, да еще пока делали – вижу, он мертвый.

– Как так? – Мистина пристально взглянул ему в глаза, пытаясь понять, о чем хирдман не решается говорить.

– Да вот, – Альв коротким движением, пользуясь тем, что воевода сидит между ним и челядью в том конце поварни, показал из-за пазухи кожуха костную рукоять ножа с резным греческим узором и тут же спрятал обратно. – В ноже все дело. Мы, когда тела спустили, пожитки собрали, с Днепра отъехали, сели перекусить… Ждан взял нож этот поглядеть, кусок сала отрезал… в рот положил, стал жевать… и умер.

– Что? – еще раз прошептал Мистина.

– Умер, – чуть слышно повторил Альв и опустил голову под пристальным взглядом господина. – Прости. Но кто же мог знать?

– Йот-туна мать…

Чужие жизни мало волновали Мистину, но жизни своих хирдманов он чужими не считал. Эти люди были все равно что пальцы на его собственной руке, и жертвовать ими без большой необходимости он вовсе не желал.

– Намазан он чем-то, нож, – прошептал Альв. – Оттого и старший помер, как только кровь себе пустил, и Ждан… Тут уж мы поняли – ветошкой обернули поверх ножен.

– Давай. – Мистина незаметно просунул ладонь под руку Альва, и короткий нож в ножнах переместился за пазуху его дорогого красно-синего кафтана. – Все?

– Пожитки их будешь сам смотреть?

– Посмотрите вы с парнями. Завтра. Большой спешки пока нет – может, те четверо еще приедут.

– Тебе виднее. Но я бы сказал – не приедут они. Иначе зачем было вилять?

– А если не приедут… значит, все не даром. Отдыхай.

Мистина слегка толкнул его локтем в знак поощрения и, с неохотой поднявшись, пошел из поварни. Благодаря щедрости княгини на угощения и питье проводы невесты грозили затянуться до утра…

Наутро, едва рассвело, помятые с похмелья древлянские сваты тронулись восвояси. Эльга обняла на прощание рыдающую Предславу, и та прильнула к ней, будто к матери: двадцатидвухлетняя княгиня приходилась ей двоюродной бабкой и была почти самой близкой ее родней. Невесту провожали к жениху Честонег и Острогляд с женами: в Коростене они передадут ее мужу и попируют на свадьбе, а потом вернутся. Хотела поехать и Ута, растившая Предславу в последние четыре года, но без мужа это было неуместно, а Мистина отказался покинуть Киев даже ради такой важной свадьбы.

Сам он вышел провожать древлян и тоже обнял Предславу, но потом снова ушел отсыпаться. Лишь в сумерках Свенельдич с десятком своих людей вновь появился на княжьем дворе. Лицо его после вчерашнего слегка осунулось, скулы заострились, веки припухли, но взгляд уже был ясен, лишь выражал утомление и недовольство.

Его люди пошли в гридницу, а он с двумя телохранителями направился в Мальфридину избу, где останавливался, будучи в Киеве, Боян. Попросил его принять, чем весьма удивил царевича – виделись они по большей части в гриднице, но в гости друг к другу ходили редко, только по большим праздникам, когда один из них давал пир для нарочитых мужей.

– Рад тебя видеть, хоть и не ожидал. – Боян вышел навстречу гостю и обнял его. За пару лет среди русов он овладел их речью и даже вставлял немало северных слов. – Как здоровье? Вчерашнее веселье, видать, нелегко тебе далось?

– Да будь моя воля, неделю бы с лежанки не вставал. – Мистина прошел к скамье и сел.

Огляделся, приглаживая зачесанные назад и собранные в хвост длинные волосы. Сейчас уже ничто в этой просторной избе не напоминало о Мальфрид – родной старшей сестре Ингвара. Уезжая четыре года назад, она забрала всю свою утварь, так что остались голые бревенчатые стены и лавки. Теперь они были покрыты шкурами медведей, волков и рысей – из охотничьей добычи Бояна за последние годы. Видно было, что в доме есть челядь, но нет хозяйки: вроде печь вытоплена, пол выметен, но везде валяются чьи-то ремни, смятые обмотки, то сбруя в серебре, то липкие от меда ковши. Мистине самому не верилось, что именно здесь княгиня Мальфрид когда-то допрашивала его о злостных слухах, бродивших по Киеву: что-де он по пути нечестно обошелся с невестой своего побратима Ингвара… Вон в том углу, где теперь зачем-то громоздятся на полу два седла с костяными накладками, тогда стояла укладка, а на ней сидела мрачная Эльга с длинной светлой косой. С тех пор прошло всего шесть лет, а кажется, все было вовсе не с ним и Эльгой, а с какими-то совсем другими людьми… И Мистина еще раз в задумчивости провел рукой по волосам, осознавая, как изменился с тех пор.

Боян с вопросительным взглядом указал на ковш: поднести? Мистина покачал головой и поморщился: не сегодня. Однако продолжал пристально, как бы выжидающе смотреть на Бояна, заставляя того беспокоиться: в чем же дело?

– Дурная у меня весть для тебя, – произнес вдруг Мистина, будто не смог подобрать слов и решил говорить прямо. – Уж прости. Не судьба была твоим гонцам до места добраться. За Роднем напали на них лихие люди. Видать, на коней и оружие польстились.

«И?» – Боян ничего не сказал вслух, но выпрямился, меняясь в лице.

– Всех положили. Когда наши из Родня подоспели – никого в живых не было. Вот грамоты твои, – Мистина вынул из-за пазухи две небольшие пергаментные трубки и положил на скамью. – Не пригодились.

Боян сглотнул, стараясь держать себя в руках и все же невольно впиваясь взглядом в невозмутимое лицо Мистины. Губы его дрогнули, он перекрестился. Потом еще раз, бледнея от осознания этого кроткого «всех положили». Ведь те люди, кому он доверил свое поручение, были дороги ему не менее, чем Мистине – Альв, Ратияр и прочие. И при этом Боян ощущал пристальный, жесткий, цепкий взгляд Свенельдича – взгляд волка, что вот-вот бросится на добычу. Это было все равно как наткнуться на зверя в кустах, на змею в траве или услышать, как трещит лед под ногой. Ни жалости, ни вообще какого-либо человеческого чувства не было в глазах воеводы – только настороженность и готовность. И предвкушение близкой поживы.

Мистина знал больше, чем говорил. И не скрывал этого.

– Ну, рассказывай, – почти дружелюбно предложил он, будто у Бояна было на уме нечто очень забавное. – Зачем ты их послал на самом деле?

– Что? – Стараясь взять себя в руки, Боян подался к нему.

Мистина молча вынул из-за пазухи короткий нож в ножнах и показал ему у себя на ладони. Нож был греческим: костяную рукоять украшал резной узор из точек в кружочках. В первый миг Боян вздрогнул – не удержался, хоть и знал, что выдает себя.

– Это моего… это Васила. – Он с трудом оторвал взгляд от ножа и заставил себя взглянуть в лицо Мистине.

– Я знаю. Твой Васил этим ножом себе горло перерезал. Когда увидел, что его люди перебиты, а к нему идут. Сильный мужик, уважаю. – Мистина кивнул, потому что такое поведение он и правда уважал. – А зачем? Зачем, соловей ты наш сладкогласый?

Он подался вперед, сжав в ладони ножны опасного ножа.

– Он не хотел попасть в плен, – твердо, лишь с горькой дрожью в голосе ответил Боян. – Тебе ли не знать?

– А почему он не хотел попасть в плен? Это же были просто лиходеи дорожные. Взяли бы, подержали и за выкуп отпустили. Неужели ты за своего верного человека выкупа не дал бы?

– Я…

– Я же помню, как ты просил, чтобы твоих юнаков с Чернигостем старым на костер не клали там, на Дунае. Ну и зачем он сам себя жизни лишил? Не старый ведь был мужик, еще мог бы лет десять прожить и на поле с честью пасть. Чего он испугался?

– Но если бы…

– Если бы в плену его заставили говорить, да? А сказать ему было что.

– Это ты. – Боян окончательно овладел собой и взглянул на него с ненавистью: – Лиходеи дорожные? Да видит Бог – это были твои люди. Это ты все затеял. И потому их оружие, – он кивнул на нож в руке Мистины, – у тебя! Когда в Киев вернется мой шурин, князь Ингвар, как ты объяснишь ему – зачем ты убил моих людей, что ехали к царю Петру с письмом и грамотой, если забыл, с княжьей печатью! Эту грамоту им дала сама княгиня! Что ты скажешь ей? Или она об этом знала заранее и дала грамоту, чтобы заманить моих людей в ловушку?

– Я найду, что сказать князю. Но сперва ты объяснишь, что за поручение дал твоим людям, если они больше смерти боялись попасть в плен. Не к лиходеям, а ко мне. Чем я тебе опасен? – Мистина подался вперед, опираясь о колени. – И зачем ты велел части твоих людей ехать другой дорогой после второго ночлега? Ты знал, что их могут ждать.

– Уж больно много… лиходеев на ваших дорогах! Ты, воевода, обязан следить, чтобы мирные люди могли ездить без опаски.