Елизавета Дворецкая – Зимний престол (страница 66)

Однако все сошло благополучно: поляне и саваряне, населявшие этот старый городец, встречали его как господина. Здешний боярин, Ведослав, хоть и воевал Греческое царство под началом Мистины, никаких особых новостей для Ингвара не имел. Рассказал о зимнем приезде Грозничара и чем все кончилось, намекнул, что надо бы как раз и в Чернигов весть послать – без князя ведь невозможно исполнить обещание Эльги зятю и возвести того в новое достоинство. Но с этим Ингвар велел не спешить: сперва он хотел поглядеть на Киев.

В стольный город Ингвар и его дружина вошли беспрепятственно. Более того – Эльга сама ожидала его у причала и поднесла золоченый рог. У нее уже все было готово к приему, через день она назначила пир, а потом и сама его возглавила, сидя на своем престоле на возвышении в Олеговой гриднице. Ингвар дивился бы такой ее благосклонности, если бы не поговорил с Мистиной и не узнал от него, как важно, по мнению их обоих, сохранять мир между супругами в глазах ближних и дальних.

И, помня предупреждение матери, мысленно благословил мудрость супруги. Не зная о замыслах Сванхейд заменить их с Ингваром на Тородда с Бериславой, Эльга делала все, чтобы в этой замене не было нужды.

На людях Эльга обходилась с князем приветливо, но сразу дала понять, что на днях уедет к себе в Вышгород. Ингвар попросил ее задержаться, чтобы успеть обсудить дела на лето, но она отказалась: мол, что решите, то я и исполню.

В этот раз Эльга впервые встретилась с Ингваром с тех пор, как порвала с ним и узнала другого мужчину. Она ожидала, что будет втайне стыдиться, но от стыда ее спасла неожиданность: сейчас беременность Огняны-Марии уже стала заметна. Закаленная испытаниями последних лет, Эльга не упала, увидев ее на Почайне, и даже почти не переменилась в лице, но испытала потрясение. Сбывались худшие ее ожидания: другая жена уже готова принести Ингвару другого ребенка. А что, если это будет сын? Мысли о себе и Мистине разом исчезли, как листья, сдутые порывом урагана, теперь Эльга могла думать лишь об этом ребенке и о соперничестве, на которое в будущем окажется обречен Святка. Даже пожалела, что еще осенью не велела Мистине избыть болгарыню как можно скорее.

– Да, – озабоченно кивнул Мистина, когда она смогла обменяться с ним парой слов. – Едва это чадо родится, Святка потеряет право на дань уличей и тиверцев. Ингвар обещал их сыну Огняны еще до женитьбы.

– Перед кем обещал?

– Перед Петром. То есть его кавханом – старшим из бояр. Это в их уговор входило.

– Ах, уговор! Когда-то я вышла за него как раз потому, что он подчинил этих уличей и тиверцев – я тогда знать не знала, что это за роды и где живут! Я в то время об Йотунхейме и Утгарде[31] знала больше, чем об этих землях! Но я рассчитывала, что такой человек сумеет обеспечить мне и моим детям… моему сыну достойную участь! Ты мне рассказывал об этом, помнишь?

– Помню! – Мистина ухмыльнулся: – Меня для того и послали, чтобы я тебе об этом рассказал. Но я ведь тебя ни в чем не обманул. Эти земли и сейчас подчинены нам… то есть Ингвару.

– Это он обманул меня! Когда мой сын родился, эти земли принадлежали ему! А теперь он вот-вот их лишится! А разве он в чем виноват? Разве это он провалил начало похода и был вынужден… раздавать свои земли, чтобы купить себе эту…

– Ну ладно тебе, может, там еще девка будет… – утешал ее Мистина.

Его собственные надежды на законного сына жена поневоле обманула уже дважды, приходилось отложить их «до нового брюха».

Пользуясь тем, что в избе кроме них только Совка, Мистина обхватил возмущенную Эльгу, прижал к стене и стал целовать в шею.

– Пусти! – Она сердилась и не была расположена к нежностям.

– Я скоро из Киева уйду. Надолго.

– Куда? – Эльга уперлась руками в его грудь и подняла голову.

– Туда! К уличам. Дань собирать. И с Ильбугой надо повидаться – братец его у меня так и сидит, надоел, рожа хомячья.

– Толку с него, раззявы! – Сейчас Эльга сердилась и на Едигара тоже. – Коли была ему эта кареглазая обещана, чего же тянул, не взял ее? Он свою долю просвистел, а мой сын теперь в убытке!

– Может, еще подобреет наша доля! – Мистина взял Эльгу за плечи, прислонил к стене и, опустив лицо к ее лицу, взглянул ей в глаза своими бесстыжими и веселыми глазами. – Ингвар сам хочет темирбаев с собой на греков звать – вот мы Едигарову чадь и позовем. А как придет черед с ним расплачиваться… У нас ведь есть кое-что, чего он спит и видит заполучить…

– О-о… – Изумленная Эльга втянула воздух ртом. – Ты придумал…

Мистина наклонился и жадным поцелуем зажал ей рот, будто только и хотел, что помешать проговориться…

Ростислава на свой лад утешала Эльгу: каждая третья-четвертая баба родинами помирает, а у иной из семи-восьми чад одно-два подрастет… Ута, в свой черед, склоняла сестру к тому, чтобы вернуться к мужу и сновь попытаться самой родить ему другое дитя. Но об этом Эльга даже думать не хотела и поспешила уехать в Вышгород. Чего доброго, Ингвар на радостях вообразит, будто она готова удовольствоваться половиной мужа и у него теперь будет две жены одновременно.

А ей самой было тягостно жить на Олеговом дворе и всякий день видеть и Мистину, и Ингвара разом. Она не могла тайком принимать у себя Мистину, когда все гриди дома и за каждым шагом наблюдают десятки глаз. Но постоянное его присутствие томило и искушало ее, это томление шептало: никто не узнает, да разве кто посмеет на вас подумать… А и подумают – побоятся сказать… Страсть делает людей глупцами: сама она во всем мире видит только себя и внушает убеждение, будто остальной мир так же слеп. Но здравый рассудок в Эльге был достаточно силен, чтобы подсказать: лучше тосковать одной в Вышгороде, чем трепетать от каждого взгляда на это лицо и ставить под угрозу все свое будущее. И своего сына. Потому что теперь, когда болгарыня – царского рода! – вот-вот родит Ингвару сына, что помешает ему объявить, что-де у Эльги ребенок не от него? Ведь еще перед их свадьбой по Киеву ходили слухи, будто Свенельдич забрался под подол к невесте раньше жениха! Тогда слухи удалось замять – весьма жестким способом, – но сейчас дай только повод, и они вспыхнут вновь. И сожгут дотла всех причастных.

– И тебе перед ним не стыдно? – лишь однажды шепнула она, поглядев, как на пиру по случаю провозглашения Грозничара князем черниговским Мистина и Ингвар хохочут, на ходу сочиняя очень, очень корявые стихи для прославления себя и своих оружников. И что-то про то, как цесарь Роман пошел в отхожее место и застрял в отверстии…

И подумала – сейчас Мистина снова скажет: «Он мне должен».

– Нет, – весело ответил тот. – Я у него забрал кое-что очень дорогое, но как подумаю, что я ему оставил…

И показал глазами на Грозничара и Хельги, напоминая о зимних событиях. То, что он отнял бы у Ингвара, вздумай тогда пойти у них на поводу, было дороже, чем три жены самой несравненной красоты…

Сразу после этого празднества княгиня отбыла в Вышгород. Хельги Красный тоже собрался в дорогу: на том же пиру он объявил, что поедет в Корчев, в хазарскую часть Таврии, где до сих пор оставалась его жена Пестрянка с маленьким сыном. Их обоих он не видел уже почти год и даже не знал, найдет ли живыми…

Эта новость Ингвара весьма порадовала: он сам вновь собирался уезжать и предпочел не оставлять Хельги вблизи киевского стола. Лето не обещало ему отдыха после проведенной в разъездах зимы. Не всякий смерд, гнущий спину на полях, живет такой беспокойной и утомительной жизнью, как князь киевский. И уж тем более не сулили покоя ближайшие несколько лет – пока предстояла борьба за договор с греками. За зиму Ингвар достиг крайних северных пределов своей земли, а теперь его путь лежал на другой край света – снова к Греческое морю, к устьям Днестра и Буга, к покоренным еще в ранней юности уличам. До того они платили дань царю болгарскому, чьим родичем теперь Ингвар стал. А между землями уличей и древлян кочевало колено Явдиертим – одно из трех племен, что считались среди восьми печенежских колен наиболее сильными и благородными…

Отъезд князя с дружиной стал для стольного города большим событием. Эльга вернулась накануне – не пробыв в Вышгороде и двух недель. Везти с собой Огняну-Марию, которой оставалось до родов около месяца, было, конечно, нельзя, и на это время Ингвар собирался оставить ее в Витичеве. Эльгу решение радовало. Видеть болгарыню или хотя бы знать, что та где-то рядом, ей и сейчас было тошно. А если та – ну вдруг – и впрямь помрет родами, то, случись это в Киеве, княгине не избежать сплетен и облыжных обвинений. Люди ведь охотно верят, что другие совершили все те подлости, какие они сами совершили бы на их месте.

Княгиня провожала Ингвара на причале. С ним уходила половина большой дружины, Мистина со своими людьми, Боян с болгарами – общим счетом вышло около тысячи человек. С собой Ингвар вез сотни сорочков куниц и бобров из собранной дани: Боян должен был доставить их в Царьград и попытаться продать там как свои. Греки не дураки, поймут, откуда шкурки, но разве это повод их не покупать, если цену спросят подходящую? Добыча прошлогоднего похода обеспечила киевских князей некоторым запасом заморских сокровищ, но за зиму, после всех переговоров с князьями, боярами и родней, этот запас усох уже вдвое.