Елизавета Дворецкая – Зимний престол (страница 33)

Убедившись, что битва окончена, на самой заре он, тоже невыспавшийся и встревоженный, с сыновьями прибыл в русский стан. Ночь подбирала свой темный полог, все шире открывая взгляду ужасное зрелище: уже почерневшие пятна крови на пожухлой истоптанной траве, трупы людей и лошадей друг на друге, разбросанное оружие и стрелы, печенежские луки с костяными обкладками, берестяные колчаны, опрокинутые рогатки, вырванные из земли колья заграждения – иной раз в груди коня, упавшего в нескольких шагах за чертой. Ветер уносил в степь тяжелый запах смерти, над полем уже перепархивали вороны. Если трупы не убрать, к ночи явятся и волки…

– Нашли, потому что искали, – отвечал Мистина: утомленный, с кругами под глазами. Сейчас он выглядел на все тридцать, так что никто из самых верных обычаям ясов не счел бы его юношей. – А искали – потому что я приказал. А приказал я, потому что видел его у самых рогаток.

– Остротой зрения ты не уступишь степному орлу, как я погляжу!

Мистина только отмахнулся от этой лести и потер глаза рукой.

Дело было не только в остром зрении. Печенеги на шлемы и доспехи не богаты: такое дорогое снаряжение они покупают у хазар и греков, и достается оно лишь их вождям, а простые всадники выходят в бой в суконных некрашеных кафтанах и валяных либо меховых клобуках. Поэтому каждый доспех в их рядах хорошо заметен. Едва увидев мелькающий блеск позолоченного островерхого шлема, Мистина мигом вспомнил свое знакомство с болгарским царевичем Бояном. Тот тоже напал на их войско еще весной, по пути в Греческое царство, был ранен в ночном сражении и попал в плен. Причем он в ту ночь золоченых доспехов не надевал, по виду ничем не отличался от своих юнаков, и они с Ингваром никогда не узнали бы, что к ним в руки попал родной младший брат болгарского царя Петра, если бы Боян сам не сказал им об этом. Они еще и верить не хотели…

В ту весеннюю ночь русы были больше удивлены этому нападению, чем раздосадованы – хотя и потеряли Чернигу, старейшего из своих бояр. Зачем болгарам, числом всего-то с полсотни, понадобилось нападать на двадцать тысяч русов? Как выяснилось, их истинная численность Бояну была неизвестна, и он рассчитывал встретиться только с теми тремя десятками кривичей Эймунда, кого селяне-подунавцы видели у себя в плавнях.

Но нынешнее нападение нельзя было оправдать незнанием: печенеги наблюдали за русами не первый день и хорошо знали их численность. Тем не менее, помня Бояна, Мистина сразу подумал о вожаке и велел искать человека в богатом доспехе. Двигало им скорее чутье, чем рассудок: он с отрочества отличался хорошим чутьем, а полгода непрерывной войны отточили нюх до такой остроты, которая не посрамила бы вожака волчьей стаи.

Золоченый шлем нашли близ мертвой лошади. Лошадь сама была княжеская: в богатой сбруе, увешанной крупными бубенчиками, усаженной серебряными позолоченными бляшками. В ногах ее запуталась веревка с вырванным колом. Рядом лежало несколько трупов, а лошадь пришлось оттащить, чтобы освободить еще живое тело. Поэтому его и не унесли свои, когда поспешно отступали за колья, а задержаться и поискать им не дали русы.

– Да не волочи ты, поднимем давай! – доносились оттуда крики отроков.

– Щас я тебе всякого вошееда на руках понесу!

– Ты кафтан видел? На такой кафтан пятерых таких, как ты, купить можно! Порвем – воевода нам репы скрутит!

Когда бесчувственное тело доставили в русский стан и положили перед Мистиной на землю, воеводе сразу бросилось в глаза, как отблески костра играют на вмятине в боку шлема.

– Шлем-то ему попортили, – хмыкнул Тычина.

– Копытом, видать! – добавил Ратияр.

– Разденьте, посмотрите – только голову ему зашибло или похуже чего есть? – велел Мистина.

У печенега оказалась сломана нога, но других ран не нашли. Сколько ему лет, Мистина не смог определить и без шлема – могло быть и двадцать, и сорок, эти выдубленные степными ветрами скуластые лица не менялись подолгу.

– Кто это, ты знаешь его? – спросил он у Тугана.

Тот, живя в степях над главным бродом через Нижний Днепр, знал степняков куда лучше, чем киевские русы.

– Это знатный воин колена Явдиертим, уруга[25] Коркут. – Туган склонился, опираясь о колени, к лежащему и вгляделся, качая головой: – Вот все, что пока могу тебе сказать.

– А тот князь… Ильбуга, ты говорил? Он был не из этого рода?

– Из этого, – с неохотой кивнул Туган. – И если Ильбуга причастен к этому… случаю… то как бы он не посчитал и меня за своего врага, если я принимаю тебя в своем доме!

– Вот он очнется, мы и спросим: почему он напал на людей, которые шли своим путем и не делали его роду ничего плохого? Мы ведь в этот раз, – Мистина обернулся за подтверждением к Ратияру и подошедшим посмотреть Тормару и Острогляду, – не тронули по пути ни чужой коровы, ни козы, ни паршивой собаки?

Кто-то подошел с другой стороны, и Мистина обернулся. Это был Альв.

– Сто сорок шесть, – произнес он в ответ на вопросительный взгляд воеводы и сделал знак, которым в дружине обозначали убитых.

Альва Мистина посылал считать потери. Сто сорок шесть убитых – совсем не много на такое войско, но все-таки еще сто сорок шесть человек, прошедших огонь, чужие земли и моря, никогда больше не увидят родного дома.

И дрогнуло сердце от мысли, что он и сам мог бы оказаться в этом числе. Чем ближе было к дому и к Эльге, тем сильнее язвило душу нежелание умирать.

Как и было уговорено с князем, Хельги Красный прибыл в Киев на единственной лодье. Он взял с собой десятки Раннульва и Агнера – из числа тех пяти человек, что почти три года назад приехали с ним на Русь. Остальные трое за минувшие два года погибли – кто в Самкрае, кто на перевале близ Сугдеи, кто в Вифинии. Из бояр его сопровождал Перезван, а еще при нем был Синай – Эльга почти сразу заметила знакомое скуластое лицо под остроконечной хазарской шапкой, крытой зеленым шелком. Такие же шапки всех цветов носили все двадцать гребцов, и киевские бояре только глаза таращили от завистливого изумления.

Встречали Хельги у пристани на Почайне все лучшие люди, что этим летом не покидали Киева. Здесь были и князь, и княгиня с сыном, но стояли они не вместе, а поодаль друг от друга, каждый в окружении своих приближенных. Кроме гридей, вокруг Ингвара собрались болгары, а ближе к Эльге теснились полянские бояре: они привыкли именно в ней видеть власть в то время, как князь с дружиной бывал в разъездах.

– Чисто хазарин приехал, – проворчал рядом с Эльгой старый Боживек, отец Острогляда. – И не скажешь, что русы.

Он был прав: на всех людях Хельги белели хазарские кафтаны, отделанные шелком, и только золотистые, русые, рыжеватые бороды на смуглых от солнца лицах давали знать, что это все же свои. Сам Хельги стоял на носу и бросался в глаза издали – рослый, крепкий, в красном кафтане и шапке, тоже красной, но другого шелка. При виде него Эльга подумала об Олеге-старшем – именно так и должен бы выглядеть достойный его потомок. И неважно, сколько людей с ним сейчас. Свою удачу он заключает в самом себе, и она дает ему победоносную дружину – а не наоборот.

Среди мужчин Эльга приметила в лодье трех женщин, закутанных в широкие цветные покрывала и толстые плащи, и удивилась: кто бы это мог быть? Сколько она могла разглядеть, ни одна из них не походила на Пестрянку. Пленницы? Или люди Хельги раздобыли себе жен в Греческом царстве? Точно как отроки из сказаний о юном князе-волхве, что хитростью захватывал вражеские города.

Еще пока лодья шла к причалу, Хельги увидел их обоих: князя под красным стягом и княгиню в голубом греческом платье. Их разделение, влекущее за собой разделение и всех киевлян, много ему сказало. Впрочем, этого он и ожидал. Пока его войско шло на север вдоль побережья Болгарского царства, жители разбегались, стараясь не попадаться русам на глаза, а русы и сами не искали встреч, зная, что болгары – союзники греков. Лишь на рубежах болгарских и русских земель до Хельги дошла весть, что русский князь Ингвар отныне – зять и союзник болгарского царя Петра. Просто так он не принял бы на веру столь невероятное известие, но везде по пути ему подтверждали, что не так давно Ингвар проходил здесь с молодой болгарской женой и ее родичем, князем Бояном. Бояна, Симеонова сына, Хельги знал. И дружба того с Ингваром и его ближним окружением делала новое родство между ними не таким уж невероятным.

Впервые убедившись, что Ингвар ушел в Киев раньше него живой и почти здоровый, Хельги с отчаяния чуть не ударился головой о борт собственной лодьи. Останься он единственным прямым наследником Олега-старшего, и при том, что его сестра уже была провозглашена княгиней русской, – после этого похода ему оставалось бы только войти в Олегову гридницу и сесть на княжий стол. Но на такой исход он почти и не надеялся, поскольку знал от греков, что Ингвар покинул их царство хоть и раненым, но живым. Уходил он жалким разбитым беглецом. То, что по дороге киевский князь обзавелся молодой женой, к тому же состоявшей в свойстве и с Романом, показывало: богини судьбы не совсем от него отвернулись.

Но Хельги Красный не был бы собой, если бы неудачи могли заставить его отступить. Ни на миг он не отказывался от своей цели, лишь менял приемы – перекладывал ложку в другую руку, как говорили на его далекой северной родине.