Елизавета Дворецкая – Зимний престол (страница 26)

Но в то злополучное утро они еще не знали, с чем им предстоит столкнуться. Не догадывались, что приятный теплый ветерок, дующий им в лицо, погубит их – и спасет Хельги. Греческие хеландии дали огнеметные залпы по русским лодьям только тогда, когда те окружили их. Бронзовые сифоны, плюющиеся горящей смесью, стояли на носу и по бортам хеландий и могли накрыть противника одновременно с трех сторон. Кроме задней – с кормы не стреляли, потому что попутный ветер бросил бы пламя назад, на саму хеландию. И таким образом, суда Хельги Красного, возглавлявшие строй и успевшие пройти за корму грекам, неведомо для себя оказались в безопасности.

Ингвар обдумывал это уже потом – стиснув зубы, чтобы одолеть боль от ожогов и горе от потери половины ближней дружины, что сгорела и утонула у него на глазах. В этот раз богини судьбы улыбнулись Хельги, а не ему. Но о дальнейшей судьбе Хельги в это лето Ингвар ничего не знал: тот ушел через Боспор Фракийский на юг, к Царьграду, а Ингвар и Мистина остались севернее и в конце концов разошлись в разные стороны. Жив ли Хельги, жив ли хоть кто-то из тех двух тысяч человек, что вольно или невольно оказались под его началом? Или повстречались с сильными царскими войсками и полегли все до единого? Об этом можно было только гадать, но этим бабьим делом Ингвар не занимался.

И вот пришли вести. Хельги жив. Нашел силы выдержать целое лето в отрыве от прочего войска и даже вернуться на Русь.

Эльга… Она обрадуется возвращению сводного брата. Но Ингвара мысль об этом наполнила тревогой. Не хуже княгини он понимал, чей союзник прибыл в Киев. А он, Ингвар, почти один – кроме гридей и Бояна, при нем лишь двое двоюродных братьев, Фасти и Сигват. Два года назад, когда Хельги Красный впервые явился требовать своей доли наследства, здесь был Мистина. Он удержал Ингвара от поспешных опрометчивых действий и нашел способ все уладить. Ингвар был способен обойтись и без побратима – он не дитя, а Свенельдич не нянька. Но боялся в глубине души, что сгоряча наломает дров, а рядом не окажется Мистины, который может сказать ему «нет». Твердым голосом своего старого отца, слушаться которого Ингвар привык с четырехлетнего возраста.

– Ну… – Ингвар посмотрел на Хрольва. – С чем он? Сколько у него людей? Кто от него приехал?

– Селимир, словенин. Позвать?

– Не сюда. – Ингвар снова встал. – В гридницу пойдем.

Среди славян в дружине Хельги Селимир отличался наиболее знатным происхождением: его род владел городцом Люботешем на Ильмене, и отец Селимира считался малым князем в своей округе. Сейчас, с возвращением на Русь, это снова стало важно. Ингвар хорошо знал этот род: уже третье поколение Люботешичи подчинялись и платили дань его предкам в Хольмгарде. Уже поэтому Ингвар, отгоняя тревогу и волнение, встретил посланца со всей приветливостью: даже вышел ему навстречу к очагу и обнял. В Царьграде август лишь взирает на гостей с высоты золотого троноса – а тот порой хитроумные приспособления поднимают к самому потолку, будто в небо, – и даже приветствие от его имени произносит царедворец. Русский же князь еще сам в себе видел прежде всего военного вождя и мог лишь как брата приветствовать другого воина, посланца от родича и соратника.

Бойкостью ума Селимир не отличался, однако выглядел внушительно – рослый, плечистый, с золотистой бородкой, окаймлявшей круглое лицо. Сейчас его кожа, загоревшая за два года под жарким солнцем полуденных стран, была темнее волос. А греческий кафтан-кавадий из желто-зеленого самита и хазарская шелковая шапка, похожая на шлем с бармицей, и вовсе придавали ему такой диковинный вид, что даже княжьи гриди, многое повидавшие, недоуменно ухмылялись. И в ухмылках сквозила зависть… Селимир еще не сказал ни слова об успехах похода, но его наряд был весьма красноречив.

Вслед за Ингваром к Селяне подошла Огняна-Мария. Отрок передал ей рог с медом, и она протянула его гостю, приветливо улыбаясь.

– Будь здрав сто лет в Русской земле! – с непривычным выговором произнесла она по-славянски.

Селяня принял рог и наклонился, когда она знаком показала, что собирается его поцеловать. Отпивая, он с нескрываемым, почти грубым любопытством оглядывал эту молодую женщину – среднего роста, заметно ниже Эльги, со смуглым миловидным лицом и карими глазами.

– И ты, княже, будто здоров с… женой молодой! – Селяня поклонился обоим, но в поклоне его чувствовалась насмешка. Дескать, экое диво! – А где княгиня?

Он огляделся, будто надеялся найти и Эльгу где-то рядом. Хотя будь она здесь, не Огняна-Мария подносила бы гостю медовый рог. Селяня, ученый вежеству, это прекрасно знал.

Ингвар переменился в лице; несколько натянутая приветливость сменилась искренней досадой. Не отвечая, он развернулся и ушел назад, к своему сиденью. Огняна-Мария села на резное кресло слева от него – не на возвышении, где обычно сидела Эльга, а ниже.

– Рассказывай! – велел Ингвар, когда отроки усадили Селяню на ближний к нему край скамьи. – С чем приехал родич мой Хельги? Сколько людей? Здоров ли сам? Как поход? Где были?

– Хельги конунг сам здоров, – важно ответил Селимир. – Людей с ним тысяча, сорок три лодьи.

– Кто? – одновременно спросили несколько голосов.

Многие из ближней дружины подались вперед; на всех лицах было написано нетерпение и надежда. В Боспоре Фракийском Ингваровы гриди потеряли половину своих товарищей и, вопреки вероятию, до сих пор надеялись, что кто-то из сгинувших еще найдется живым в других частях разделенного натрое русского войска.

– Из нарочитых людей при нем Хранимир-ладожанин, бояре Велесень, Миролюб, Негода, Перезван… Из свеев – Ульва.

– А Эймунд? – нетерпеливо спросил Ингвар. – Брат княгини?

О судьбе Эймунда он не мог сказать Эльге и Уте ровно ничего: в последний раз юного плесковского воеводу видели в то солнечное утро близ Килии, когда войско рассаживалось по лодьям, собираясь войти в Боспор Фракийский.

– Эймунд? – Селяня явно удивился. – Да мы и не видали его…

Ингвар и многие за ним переменились в лице. Надежда найти Эймунда живым возле Хельги с самого начала была призрачной. Теперь же явное удивление Селяни, за четыре месяца успевшего вовсе забыть про младшего брата княгини, окончательно поставило на ней намогильный столб-бдын.

Юный плесковский воевода Эймунд сын Вальгарда мертв уже четыре месяца. С того злополучного дня битвы в Боспоре Фракийском, который все они не забудут никогда в жизни.

«Эльга, – снова мелькнуло у Ингвара в мыслях. – Послать сказать ей…»

Нет! Не будет он ей этого передавать! Даже в лучшие их дни он предпочел бы переложить такую обязанность на кого-то другого, а уж теперь, когда она видеть его не хочет, весть о гибели младшего брата уж точно не раскроет для него дверь ее сердца!

«Ты ей говори, что он с Хельги, – вспомнилось, что советовал ему Мистина в ту непроглядную ночь возле устья Боспора Фракийского, когда они виделись в последний раз. – И пусть Хельги сам ей скажет, что это не так. Не ты и не я, а Хельги. Если вернется. Эймунду это все равно, а нам…»

– А про Свенельдича что слышно? – крикнул Гримкель Секира, и Ингвар опомнился: да, об этом надо было спросить прежде всего!

– Я, княже… – Селимир с важностью разгладил полы своего роскошного кавадия, – Хельги конунгом прислан тебя уведомить о его приезде. Поклониться и попросить дозволения твоего княжеского в стольный город ему с дружиной, стало быть, вступить. А про все прочее, что Хельги конунгу ведомо, мне беседовать невместно.

Ингвар даже не сразу его понял. Вдумался, пытаясь извлечь ответ на свой вопрос из этой речи, и лишь потом сообразил: загорелый здоровяк в кавадии просто отказывается отвечать.

– Что ты сказал? – Он нахмурился: – Вы что-то знаете о Свенельдиче или нет?

– Доподлинно нам ничего о нем неведомо. Но когда был в Никомедии знатный грек, Романов царедворец, имел с Хельги конунгом беседу тайную и кое-что, как я слышал, о судьбе Свенельдича рассказал. Но то дело Хельги конунга, и он тебе сам, что знает и может, передаст. Когда в город твой по твоему соизволению вступит.

Важный, будто украшенный яркими лентами и цветами золотистый Волосов сноп, Селимир скрестил мощные руки на груди и замолчал. Ингвар потер лоб. Ответ на самый важный для него вопрос был где-то рядом, но не давался. Будто он пытался ловить струйку дыма в воздухе.

– А еще наказал мне Хельги конунг сестре его, Эльге княгине, поклон передать и братскую его неизменную любовь, – с важностью добавил Селимир и снова огляделся. – Где же княгиня? Здорова ли она?

– Княгиня в отъезде, – вместо подбиравшего слова Ингвара ответил Фасти, его двоюродный брат. – По хозяйственным делам. Но князь нынче же к ней гонца пошлет и поклон от ее брата передаст.

– Мне не через гонцов приказано. Приказано самому княгиню повидать.

Ингвар промолчал.

Селяня оглядел знакомые лица гридей, отмечая то, чего не было раньше: розовые пятна заживших ожогов. Кое у кого виднелись новые шрамы: кроме горючей смеси, в Боспоре Фракийском по ним били залпы стрелометов. Все они, как и князь их, смотрели на него с настороженностью и молчали.

Потом Ингвар перевел взгляд на Тьодгейра.

– Ну, друг Селимир! – Хлопнув себя по коленям будто для разгона, тот встал, подошел к посланцу и дружески положил руку на его могучее плечо. – Ты ведь, поди, устал с дороги-то. Пойдем-ка ко мне на двор! Я и баню прикажу, жена тебе таких пуховиков постелет, что и в Греческом царстве на таких не спал!