Елизавета Дворецкая – Утренний Всадник (страница 69)
Держимир вдруг шагнул ближе к ней, склонил голову немного набок и заглянул ей в глаза, как в чужое окошко. По его лицу Смеяна догадалась, что он пересиливает чувство внутреннего протеста, то ли страха, то ли отчуждения. И вдруг она ощутила странное чувство единства с ним: ведь их мучили одинаковые вопросы насчет друг друга, Держимир тоже изо всех сил старался понять, что она собой представляет и чего ему от нее ждать. Теперь, вблизи, Смеяна разглядела под его глазами темные тени, морщины на лбу и складки в уголках рта казались глубже в полутьме зимнего утра.
– Я о тебе всю ночь думал, – сказал он наконец. – Не пойму, что со мной боги сотворили. Я хотел свою удачу в полон взять, а вышло, что удача меня взяла. Ты то есть. Кто ты такая?
Смеяне было и смешно, и тревожно разом, ее вдруг наполнила непонятная дрожь, она волновалась и не знала, что ответить. «Кто я такая?» – всего лишь вчера она сама задала этот вопрос Князю Волков. Ответа же не было. Но ответить было нужно, Держимир ждал.
– Я – удача, – тихо улыбаясь, стараясь скрыть неуверенность и не казаться смешной, ответила Смеяна.
– Чья ты удача? – раздельно и значительно спросил Держимир.
И вдруг Смеяна растерялась. «Светловоя!» – хотела она ответить по первому побуждению, но не смогла. Ей вспомнился отрешенный взгляд Светловоя, устремленный мимо нее в какие-то неземные дали, за Синюю Межу, туда, где живет его настоящая любовь. «Да разве может быть любовь в одном месте, а удача – в другом? – внезапно осенило ее открытие, и Смеяна сама была потрясена собственным глубокомыслием. – Что душа любит, то и удачу принесет. А без любви никакой удачи не видать». А Светловой не любит ее. Как ни хотелось ей верить в обратное, сейчас, отойдя и глянув на него издалека, Смеяна не могла больше тешить себя надеждами, что «может быть, потом», что «он разглядит, он поймет». Их души летают в разных небесах…
– Ты спасла моего брата, – тем временем проговорил Держимир, отведя глаза, как будто ему было тяжело или даже стыдно об этом говорить. – Ты этим жизнь мою спасла. Я за это все готов… Мне иного счастья не надо было, только чтобы он вернулся. Он вернулся…
Похоже, сам дрёмический князь не очень хорошо понимал, что хочет сказать и какие слова для этого выбрать, но его растерянность послужила на пользу: она растрогала Смеяну. Оседланный конек уже позвякивал уздечкой, конюшенный холоп поглаживал его, успокаивая. А Смеяна не вспоминала о нем, в ее мыслях и чувствах царил полный разброд. Дорога, только что бывшая такой ясной, внезапно заволоклась туманом, и она сама не знала, куда ей идти и где ее ждут.
– Лучшей удачи я себе не хотел и не хочу! – добавил Держимир и поднял на нее глаза. Мнимая смерть брата, открывшая ему глубины горя и счастья, стала для него и надежным мерилом удачи. – Большего добра мне никто другой сделать не смог и не сможет. И со Звенилой…
Он скривился, точно само имя изгнанной чародейки было для него горьким, и продолжал:
– И с Дарованой… Ведь растерзал бы нас оборотень, если бы со мной княжна была. А с тобой – отпустил, даже дружбу предлагал. По всему выходит: ты – моя удача. Ведь так?
Смеяна не находила возражений. Для нее было слишком неожиданным вдруг оказаться удачей человека, которого она много месяцев считала врагом, но по всему выходило именно так. И с Баяном, и со Звенилой, и с Дарованой, и с Огнеяром Чуроборским.
– Оставайся со мной! – негромко, но со всей силой убеждения попросил вдруг Держимир. Видно было, что он не привык просить и слова эти даются ему нелегко, но усилия того стоили. – Оставайся! Я тебя ничем не обижу. Я…
– Погоди! – вдруг прервала его Смеяна, осененная новым воспоминанием. – Ведь мы со Светловоем хотели искать Чашу Судеб. Хотели у Матери Макоши спросить, в чем судьба. Я ни рода своего, ни судьбы не знаю, вот, не знаю даже, где мое место: то ли с ним, то ли и правда с тобой. Мы хотели в смолятичском святилище на Кошице порасспросить вещих женщин…
– Вот, вот! – торопливо воскликнул Держимир, словно спешил поймать за хвост укользающий важный довод. – Святилище… На Кошицу не надо! Эта Чаша Судеб не там, а на Пряже! Это в моей земле, на Краене. Пряжа в Краену впадает.
– Да ну? – Изумленная Смеяна посмотрела ему в глаза, не веря, но увидела, что он не лжет.
– Да, да! – поспешно заверил Держимир. – Я ее там видел! Клянусь Перуном, видел сам! В Макошином-на-Пряже она! Поедем со мной! – горячо продолжал он, видя, что напал на верное средство убедить Смеяну. – Мне как раз срок в полюдье идти. А мое полюдье через Краену проходит. К Медвежьему велику дню там будем! Я сам тебя отведу! И если чаша скажет, что ты не моя удача, я тебя держать не буду! Перуном клянусь!
– Не будешь? – повторила Смеяна, слишком потрясенная этим нежданным предложением и не в силах принять никакого решения.
Уж слишком крутой поворот предложила ей лукавая судьба: от Светловоя к Держимиру!
Князь ответил не сразу, опустил голову, потом опять посмотрел на Смеяну и просто сказал:
– Да что я, дурак, что ли?
И Смеяна улыбнулась. Она поверила ему, поверила в искренность его слов, в его усталость, в его горячую жажду удачи и готовность платить за нее.
Ее глаза с огромными в полутьме черными зрачками засияли мягким золотым блеском, и Держимиру вдруг стало тепло. Ему чудилось, что рядом с ним стоит не девушка, а настоящее маленькое солнце. Где-то в глубине зародилось ощущение счастья, слабое, непривычное, но живое, как родник, впервые проснувшийся под тяжелыми грудами снега. На него вдруг повеяло весной, ее свежим, бодрящим, жизнерадостным чувством. И как молния ударило озарение: ну и дурак же этот Светловой, что упустил ее, и как же мне повезло! Да провались эта Дарована, эта же гораздо лучше. Ему было тепло, как никогда не бывало возле Звенилы, взгляд этот рыжей посланницы богов не вытягивал из него силы, как у той, ушедшей в лес, а вливал в душу силу и уверенность. «Неужели?» – только и мог подумать Держимир, как будто потерял все слова. Неужели он поймал наконец свою добрую судьбу, поймал там, где не ждал, по ошибке… Нет, судьба ошибок не делает. Так было нужно. И ему захотелось просить, не Смеяну даже, а саму богиню счастливой судьбы: не покидай меня!
– Так чего, боярышня? – раздался за спиной Смеяны голос конюшенного холопа. – Поедешь или расседлать?
– Расседлать! – кинув на него взгляд поверх головы Смеяны, велел Держимир. – Этот конь ей не хорош. Я ей другого куплю. Золотого.
Он наконец улыбнулся, и улыбка на его лице показалась Смеяне нежданной и удивительной, как бело-золотистая бабочка на голой зимней ветке. На дворе уже было почти светло, и она вдруг сделала еще одно открытие. Оказалось, что у Держимира синие глаза, а вовсе не черные.
– Едут! Едут! – завопили сначала мальчишки у ворот, за ними и взрослые.
Звонкая перекличка множества голосов быстро катилась по улице детинца к посадничьему двору. Женщины, хлопотавшие в черной клети и в гриднице возле длинных столов, бросили дела и кинулись на двор поглядеть, кто едет первым. Оказалось, что у смолятичей есть обычай в последний день перед Новым Годом устраивать скачки троек по льду Истира, и жители Журченца с удовольствием позаимствовали у близких соседей веселое и яркое состязание. На эти скачки собирались люди на целый день пути сверху и снизу по реке, а победитель был почетным гостем на посадничьем новогоднем пиру и представлял «богатого Коледу», знак благополучия будущего года.
Еще издалека в гриднице был слышен звонкий, нестройный, суматошно веселый перезвон бубенчиков, которым были увешаны все журченецкие тройки. Пожалуй, никогда еще в маленьком городке не бывало таких многолюдных и горячих скачек: обе дружины, и речевинская, и смолятическая, попросились в общий строй. Журченецкие жители посомневались было, боясь, что отличные княжеские кони оставят всех местных удальцов позади, глотать снежную пыль, но посадник уговорил стариков разрешить. Конные скачки прославляют новорожденное солнце, и чем быстрее и азартнее помчатся тройки, тем оно будет гореть ярче. А солнце у всех говорлинов одно.
Ворота боярского двора распахнули во всю ширь, и во двор медленно и горделиво въехали сани, запряженные тремя вороными конями. В гривах коней как пламя пылали алые шелковые ленты, на дуге были навешаны лисьи хвосты. В санях стоял Преждан, в знак победы вывалянный в снегу и белый с головы до ног. Речевинские отроки, провожавшие его верхом, радостно кричали, свистели, звенели плетьми.
Заметив на крыльце Светловоя, Преждан сорвал с головы шапку и весело помахал ею. Даже в его темных волосах набился снег, но глаза блестели весельем и горячим торжеством.
– Обскакали мы всех, княжич ясный! – ликующе закричал он. – Молот и Чаша! Быстрее всех Ярилу привезли!
Журченецкие жители криками и смехом приветствовали победителя, гладили коней. Во вторых санях ехала княжна Дарована. Ее тройка была рыжей, с алыми и желтыми лентами в гривах, со множеством серебряных бубенчиков и горностаевых хвостов. На щеках княжны горел яркий алый румянец, и сама она казалась еще красивее обычного. Сегодня Дарована поразила всех речевинов: она сама правила тройкой и отстала только от Преждана. Князь Скородум ликовал, как мальчишка, смолятичи горделиво усмехались, а Прочен хмурился. По его мнению, Преждан мог бы немного и придержать своих вороных.