Елизавета Дворецкая – Тайна древлянской княгини (страница 66)

Все вокруг ухмылялись, а Предслава опустила глаза. Трудно было представить Гневашку рука об руку с Хельги сыном Сванрад, но и сама мысль о том, что он может жениться здесь на ком-нибудь, показалась ей неприятной.

Шла Купальская неделя, и хотя до полнолуния, то есть наступления истинной Купалы, еще оставалось время, однажды утром в Ладоге спозаранку поднялся необычный шум. Старейшины, одетые в праздничные наряды, собирались у домов, переговаривались, смотрели в сторону воеводского двора и чего-то ждали. Этому предшествовало два дня напряженных обсуждений: приняв решение со своим собственным родом, воевода Велем каждый день собирал прочих старейшин, добиваясь их согласия на задуманное. Разумеется, поначалу его предложение приняли в колья: наученная горьким опытом, не менее пяти раз дотла сгоравшая Ладога не доверяла варягам и даже принять в свое время Рерика как вождя наемной дружины согласилась с большим трудом. Но оказаться под властью князя Рерика, живущего возле Словенска и состоящего в ближайшем родстве с его знатью, было еще хуже.

– Попадем, как медведь меж двух рогатин! – внушал упрямым старикам Велем. – Здесь с нас Хельги сын Сванрад шкуру спустит, а там – Вышенька. Дождетесь, скоро он тут хозяйничать примется. Дань хотите Словенску платить?

– А в Киев как мимо Словенска ездить? Пропадет торговля наша вся!

– В Киев и другие пути есть, не только через Ильмерь. А в Киеве сидит Ольг старший, нашего Ольга родной вуй! Примем его в князья – сам Вышеня с Рериком своим между нами окажется, как лодья меж двух рубов – ни туда ему, ни сюда, ни на одно море, ни на другое. Сам еще мира запросит. У тебя, Светимыч, борода до колен отросла, а ума-то в голове хоть сколько наросло?

– Да я тебя мальцом беспортошным помню! – в гневе отвечал старый Творинег, пришепетывая беззубым ртом, и стучал посохом об пол. – Воевода, навья кость!

Честь не позволяла ему принять без борьбы ничего, что предложил бы кто-нибудь из Витонежичей, но в конце концов, поругавшись и покричав, все перевели дух и признали правоту Велема. Дело было за малым – чтобы Хельги сын Сванрад согласился принять предложенную ему честь. Он с тех пор в Ладоге еще не был и не знал, чем кончилась попытка вернуть его отца. Условие перемирия не было выполнено, и никто не знал, захочет ли он вообще говорить с ладожанами, узнав об этом. Или предпочтет, по обычаю морских конунгов, ограбить поселение, захватить людей в плен, а Ладогу сжечь. Потому, собираясь к Дивинцу, старейшины снова отправили самое ценное добро, младших домочадцев и скотину в крепость, велев прикрыть ворота для пущего сбереженья. Ведь если договориться с Хельги не получится, то и признать князем Рерика не поможет – будет поздно…

Помня, как их предполагаемый будущий князь без предупреждения метнул копье в родного старшего брата, ладожские нарочитые мужи опасались в душе за сохранность собственных голов. Но честь не позволяла показать страха, особенно притом, что воевода Велем не только сам шел в урманский стан, но и брал с собой любимую племянницу. После того как Предслава сумела договориться о перемирии, он так зауважал ее, что предоставил самой решать, идти или оставаться в городе. Ладожане успели убедиться, как сильно пришелец уважает «королеву», без участия которой ему не удалось бы сравняться со знаменитым дядей. Поэтому Воята с двумя братьями, посланный воеводой вперед, уведомил Хельги, что в полдень к нему пожалует «королева Фрейдислейв» в сопровождении самых знатных людей своей земли.

Наконец прихромал и Творинег, которого пришлось ждать дольше всех; собравшаяся перед воеводским двором старейшина спустилась к Ладожке и расселась по лодкам. В толпе бородатых мужчин в расшитых нарядных рубахах выделялась единственная женщина – Предслава в белых вдовьих одеждах почти без вышивки и отделки, с белым шелковым покрывалом поверх повоя. Двое отроков внесли в воеводскую лодку небольшой ларь и поставили на корме ей под ноги. Пять лодок вышли из Ладожки в Волхов и двинулись вниз по течению; несмотря на возможную опасность, множество простых ладожан в небеленых рубашках, будто стая серых гусей за белыми лебедями, устремилось тоже в лодках и пешком по берегу в ту же сторону – посмотреть, как все пойдет и чем кончится. Любопытство, как всегда, оказалось сильнее опасений.

Дорога по воде до курганов показалась Предславе необычайно долгой; сердце стучало, мысли путались, и она сомневалась, что сможет связать хотя бы несколько слов, если придется что-то говорить. Наверное, никто в Ладоге не познакомился с Хельги сыном Сванрад так близко, как она, но и она не бралась предсказать, как он воспримет их новости и как отнесется к предложению княжить в Ладоге.

– Ничего! – сказал Велем, думавший о том же. – Он ведь и у себя там конунгу не сын, а только сестрич. Сын родной у того есть, наследник, стало быть, ему дома ничего не достанется. А тут княжий стол предлагают. Все лучше, чем всю жизнь по морям скитаться, как Рерик.

– Да он такой… чудной. – Предслава вздохнула. – Все у него не как у людей. Не угадаешь, что ему понравится. Ты его еще не видел – он одевается, как бродяга, спит на земле, ест из шлема… Что такому княжий стол?

И все-таки она верила, что все будет хорошо. День выдался прекрасный: солнечный, теплый, но не слишком жаркий, и серебристые блики на мелких волнах делали Волхов похожим на исполинскую рыбу, несущую лодьи на спине. Белые облака на ясном небе тоже были будто лодьи, в которых ходят сами боги. Шли по самой середине реки, и отсюда что до одного берега, что до другого простиралось целое поле воды, будто серо-голубого шелка, блестящего и мягкого. На плоских берегах лежали, словно комки зеленого меха, округлые пышные кроны ив и кустов, а среди зелени везде виднелись стены и крыши избушек – дерновые, соломенные, какие-то сараюшки, клети, навесы для скота. Как их стало много! Везде к воде протянулись дощатые мостки, возле которых были привязаны челноки, сушились сети; на мостках женщины где полоскали белье, где мыли миски и горшки; дети в коротких рубашонках прыгали и махали руками, радостно крича. Где-то купались молоденькие веселые девчонки, побросав на берегу белые рубахи – с мокрыми волосами, соблазнительно выставив из воды голые плечи и руки, они махали отрокам на лодьях, и те ухмылялись, в присутствии старших не смея отвечать, но не в силах отвести глаза. Солнце и ветер пронизывали Предславу насквозь, весь этот прекрасный мир дышал одной грудью с ней; она чувствовала, что сама душа ее будто растекается по всему этому, сливаясь с водой, с небом, с зеленью трав и деревьев, с серыми избушками, с каждым из живущих здесь. Она родилась в Киеве, выросла в Плескове, замуж была отдана в Коростень, но кровь материнского рода говорила в ней громче всех прочих, и всем существом она ощущала, что именно здесь ее родина – нечто неотъемлемое. От этого чувства по коже бежали мурашки и слезы наворачивались на глаза. И жизнь, благополучие всего этого сейчас в немалой степени зависели от нее. Что такое есть на свете, чего она не отдала бы, чего не сумела бы сделать ради старого «вика Альдейгьи»?

Вот кончилась обжитая часть, на берегу слева потянулись могилы – округлые рукотворные холмы, где поменьше, где побольше; одни «живые», то есть время от времени обновляемые новыми погребениями, другие «мертвые», принадлежащие уже сгинувшим родам, где больше никого не хоронили, – их склоны оплывали, трава росла буйно, никем не примятая, и лишь соседи приносили сюда в поминальные дни пару яичек и блинков, чтобы чужие мертвецы не обижались. На смену живым пришли мертвые, но и они провожали Предславу молчаливым взглядом, на свой лад приветствуя ее.

А впереди было небо с белыми облаками, и казалось, река несет лодью прямо туда. И Предслава вдруг осознала – не только поняла, но ощутила всей кожей, что Волхов течет не только в Бездну, как привыкли считать, почитая в нем Ящера, но что и он часть той реки, что омывает Всемирье и в свой черед поднимается в небо. Сейчас она видела это воочию. И чего бояться тому, кто хоть раз увидел перед собой распахнутую дорогу в небеса?

Вскоре они убедились, что вестью о прибытии посольства Хельги не пренебрег. Вот впереди слева показался Дивинец, даже среди самых больших курганов выделяющийся внушительностью и высотой; на нем были какие-то люди. Неподалеку на песчаные отмели, удобные для причаливания, были вытащены три корабля, луговина позади курганов дымила кострами, там виднелись шатры и шалаши. Но немалая часть войска собралась на прибрежной полосе перед Дивинцом, ожидая гостей.

Перед самой отмелью стоял рослый, внушительного вида, несмотря на молодость, воин с густыми черными бровями на обветренном загорелом лице, украшенном несколькими мелкими шрамами. Благодаря довольно грубым чертам лица с перебитым, искривленным носом и выступающим дугам бровей вид он имел довольно грозный. Ради важного случая он был одет в синюю рубаху с серебряным шитьем на воротнике из ярко-желтого шелка, но на голове его оставалась неизменная шапочка, связанная из темно-серой шерсти. Ладожане его уже знали, поскольку он был одним из телохранителей Хельги и неизменно сопровождал конунга. Его звали Болли Буян.