Елизавета Дворецкая – Свенельд. Хазарский меч (страница 19)
– Я не погублю! Мне не нужно других поддатней[22], кроме
– А коли не оборонишь? – тише, с тоской ответила ей Мирава. – Он ведь не просто… в поле обсевок. Он наш воевода. Если он сгинет… не все ли мы сгинем за ним следом?
– Он не сгинет! – твердо ответила Заранка. – Я свою долю поймаю, так уже не выпущу!
– Кар-р-р! – Встрешник вдруг вскочил, расправил крылья и прыгнул к ней; от неожиданности все три женщины вскрикнули и отшатнулись.
– Даже птице и то слушать тебя невмочь! – Мирава встала. – Пойду я восвояси… пока умом не рехнулась с тобой заодно!
Торопливо обняв мать, она устремилась к двери. Встрешник прыгал по столу, Заранка отмахивалась и кричала на него.
Полдороги Мирава бежала бегом, будто за нею гнались. Она надеялась, что разговор с матерью ее успокоит, но вместо этого растревожилась еще сильнее. Только через несколько верст, запыхавшись, она попила воды из ключа и пошла медленнее, расстегнула ворот сорочки, чтобы охладить шею.
Так вот куда Заранка нацелилась! Мирава хоть и знала, что Заранка уже две зимы носила поневу, а значит, числится невестой, по привычке видела в ней девочку и считала ее замужество делом далекого будущего. Пока мать найдет младшую дочь готовой, пока соберет приданое и с кем-то сговорится о сватовстве… Что Заранка сама возьмется за дело, Мирава не ждала: та не была игривой и на отроков глядела равнодушно. А оказалось, не любовные помыслы ее заботили, а честолюбие. Воеводшей хочет стать!
Если подумать, говорила себе Мирава по пути, тут дивиться нечему. Тархан-городец с самого начала, с тех пор как сел там Хазар-Тархан со своими конниками, жил хорошо, лучше и богаче всей округи. Избы просторные, на подклетах, скотина есть, землю пахать и гнуть спину на жатве бабам не приходится. Зато товары разные туда стекаются, хазарская служба приносит немало серебра, всякая тархановская девка или баба носит и серебряные перстни, и кольца на шелковом очелье, и обручья, и бусы из медово-огненного сердолика, прозрачного искристого хрусталя, из разноцветного стекла таких ярких цветов, каких в земном мире и не бывает. Есть там и тонкие хазарские кувшины, и расписные чаши, и узорные блестящие шелка. На гуляньях, на посиделках тархановских девок всегда отличишь по богатству наряда, по горделивому виду, по серебряным серьгам в ушах – переняли у своих мужчин, дескать, мы тоже воинского рода! А тамошние отроки для окрестных невест – небесные витязи, это она по себе помнила, по той зиме, когда увидела Ольрада. Только тархановские отцы предпочитают родниться со своими же.
Теплый платок у матери забыла! Вспомнив об этом, Мирава встала столбом посреди тропы, подумала, не вернуться ли. Но все же пошла дальше. Платок никуда не денется, а снова видеть свою безумную сестру ей не хотелось.
Но чтобы желать не какого-то отрока, а самого воеводу! Заново изумленная этой мыслью, Мирава опять остановилась посреди тропы. Заранка моложе Ярдара лет на десять – когда он ходил в женихах, та была мелкой девчонкой, едва научившейся прясть и посещавшей «младшие» супрядки, куда парням ходу нет. Мирава постаралась припомнить: а она-то в ту пору видела Ярдара? Вроде и видела – на весенних гуляньях, на зимних игрищах, да и на супрядки он раз или два к ним заезжал. Но хотя тогда она сама, будучи на несколько лет его моложе, уже была невестой, взглянуть на красавца Ёкулева сына как на жениха ей на ум не пришло. Она-то знала, что дочь вдовы-ведуницы с дальней окраины Крутова Вершка в жены будущему воеводе не годится. Да и не влекло ее к нему, его красивое лицо ей казалось слишком горделивым и холодным. Не зря его прозвали месяцем ясным. А Заранка…
Ну да, Ярдар хорош собой и сейчас опять жених. Заранка могла его видеть – на весенних гуляньях, где вся округа собирается вместе, во время зимних объездов… Да и в самом Тархан-городце, у сестры и зятя, Заранка бывает не так уж редко. Наглядеться были случаи…
Однако, добравшись до Тархан-городца, Мирава так и не успела решить, как со всем этим быть. Перед воротами она привела себя в порядок и постаралась принять обычный спокойный вид. Вошла, пересекла площадь… и возле своей избы увидела Ольрада – он стоял, уперев руки в бока, и смотрел, как она идет. Словно говорил: вот, я здесь, а жена куда запропастилась?
Огромный камень упал с души. Мирава шумно вздохнула и устремилась к мужу. Ольрад протянул руки и обнял ее; с налету обхватив его, Мирава прижалась к нему, жадно вдыхая знакомый запах и чувствуя прикосновение бороды ко лбу. Недавние тревоги показались глупыми, от сердца отлегло. Ольрад вернулся, живой и невредимый. Ничего страшного не случилось. Наверное, и все те беды, что ей мерещились только что, вот так же растают без следа. Ведь в мире есть боги, они следят за тем, чтобы все шло по-налаженному. Для того жарятся поросята на Карачун, завиваются Ярилины березки, горят высокие костры, заплетаются Велесовы бороды из спелых колосьев. Глупо думать, что мир, что стоит уже невесть сколько поколений, может вдруг рухнуть из-за чего-то, что случилось за много-много переходов отсюда.
Глава 8
Выяснилось, что Озора была не так уж неправа в своих догадках, встревоживших Мираву.
– Да это Амунд, все никак отпустить меня не хотел, – рассказывал Ольрад в ответ на расспросы жены, почему так долго не возвращался. – На Оку меня уговорил с ним ехать. Я ему: там не наша волость, у них своих князья! А он, мол, ты лучше с ними сговориться сумеешь. Так и ехали: я с отроками впереди, а он с войском за мной, показывался, когда уж люди про них знали. Едва отделался от него, сказал, жена тревожиться будет. И он мне на прощание вот что передал: для жены, сказал.
Из сумочки на поясе Ольрад вынул что-то маленькое, завернутое в лоскут, и подал Мираве. Она развернула и ахнула: это были две серьги из серебра, искусной греческой работы. К тонкой дужке крепилось нечто вроде широкого полумесяцы рожками вверх, а внутри него виднелся тонкий прорезной узор в виде двух птиц, обращенных друг к другу клювами.
– О-о-о! – в изумлении протянула Мирава, разглядывая серебряных птичек.
Амунд плеснецкий щедро заплатил ей за беспокойство и долгое ожидание.
– Знаешь, – она подняла глаза, заблестевшие от слез, – я что подумала?
– Что? – Ольрад улыбнулся, видя, что князь Амунд угодил ей с подарком.
– Эти птицы – как мы с тобой.
Она глубоко вдохнула, не зная, как выразить свои чувства, и немного смущаясь. С тех пор как у них с Ольрадом появилось общее гнездо, она и не мыслила себя без него, не видела никакой иной жизни, кроме как вместе. Кольнуло воспоминание о разговоре с матерью и сестрой: «У судениц мужей не бывает». «Пусть мы всегда будем вместе! – мысленно обратилась она к богам, будто предлагая договор. – Чтобы сидеть в одном гнезде, сколько отпущено веку, а потом вместе уйдем. Не надо мне никаких даров, если одной в гнезде остаться придется». Серьги с двумя небесными птицами показались залогом от судьбы: так и будет.
Ольрад потрепал ее по плечу и вышел – его ждали дела.
В ближайшие несколько дней Ольрада каждый день звали к Ярдару – там собирались старшие оружники, и все хотели послушать про его поездку с Амундом. Мирава тайком гордилась: эта поездка сделала ее мужу много чести и поставила его в один ряд с самыми уважаемыми людьми Тархан-городца, пусть даже он был их вдвое моложе. Это заметили и другие женщины.
– Вот как Ольрад прославился! – как-то сказала ей Озора, когда они столкнулись утром на площадке. – Стал большим человеком: теперь всякий его знает как лучшего друга Амунда и русов из-за Днепра!
Она усмехалась, но Мираве чудилось тайное злорадство в ее веселых светло-голубых глазах.
– Не знаю только, принесет ли ему пользу эта слава… если до хазар дойдет.
– Он не сам русов в друзья выбрал! – напомнила Мирава. – Так пожелали твой брат и твой муж.
– Мой муж ничего такого не желал! Он в этой дружбе добра не видел, и все об этом знают.
– Не наше дело – выбирать, с кем дружить. Ярдар приказал Ольраду ехать, и пусть хазары с него и спрашивают.
Озора на это только дернула бровью, но Мирава понимала: та опять права. Пока Амунд с его войском был здесь, на лугу, Ярдар и даже Хастен признавали необходимость дружить с ним. Но когда зимой приедут за данью хазары, пойдет другой разговор. До зимы далеко, утешала себя Мирава. До тех про все это отодвинется далеко в прошлое, забудется…
Ольрад не так чтобы подружился с Амундом – они друг другу не ровня, – но князь довольно часто с ним беседовал, расспрашивал об этих местах и рассказывал о походе. Однако самое любопытное Ольраду поведал не сам Амунд, а его телохранители, и эту повесть Ольраду потом пришлось пересказать не один раз. Оказывается, Амунд изначально хотел сам возглавить поход объединенного войска руси на сарацин. Грим сын Хельги был тогда еще совсем молод – восемнадцати лет, и до того ни в каких походах не бывал. Амунд, лет на десять его старше, уже опытный воин, к тому же обладатель отцовского стола в Плеснецке, имел больше прав на главенство и не желал ходить в воле вчерашнего отрока. Был назначен жребий, чтобы узнать, кто из двух вождей более угоден богам – Амунд или Грим. Но князь киевский Хельги прибегнул к хитрости: подослал к Амунду свою дочь, Брюнхильд, которая с ласковыми речами опоила его чем-то, из-за чего он захворал и не явился в назначенный час к жребию. «Князь наш тогда сказал: несправедливо, мол, если поход возглавит младший и неопытный, когда рядом есть человек старше и во всех отношениях более достойный, – рассказывал Ольраду не то Лундварь, не то Ельрек (он путал имена этих шестерых здоровяков, отличал только Ольрада, своего тезку). – И что несправедливость ведет к беде, а в долгом походе у судьбы будет время каждому раздать по заслугам. Так оно и случилось. Хельги Хитрый послал с сыном удачу свою, и на три лета ее хватило, а потом вышла она вся. Грим конунг был отважный человек, тут возразить нечего. Он с киянами прикрывал отход, а нам и людям Олава велел отплывать. Тут его хазары и накрыли. А был бы наш князь старшим – прикрывали бы мы, и мы бы все полегли на том клятом берегу, а Грим сын Хельги теперь бы рассказывал тебе все это».