Елизавета Дворецкая – Оружие Вёльвы (страница 64)
Снефрид стояла неподвижно, с замкнутым видом. Суровость сделала ее лицо почти некрасивым, но, как всегда, придала ей величественость. На самом деле ей хотелось провалиться сквозь землю – теперь она хорошо поняла, что означает это выражение. Исчезнуть, так чтобы немедленно скрыться от всех глаз и стать недоступной для преследования. Но она стояла, как скованная чарами; бежать бесполезно, надо оставаться и бороться, но не могла сообразить, что отвечать.
Продолжать притворяться Хравнхильд, принявшей облик своей племянницы?
– А мы-то все думали: куда же она подевалась? – говорил Кальв Эйрику, бросая на нее настороженные взгляды. – Отец ее умер, да, и жениха убили, но только я тут ни при чем, я на кольце Фридлейву хёвдингу поклялся, что я того человека не посылал! И он-то ее узнал! А мы уж узнали по приметам. У нас все в округе диву давались: куда пропала Снефрид? В Оленьих Полянах нет, работники говорят, на Каменистое Озеро уехала, там искали – и там нет! Думали даже, что Триди ее настиг и с нею расправился. Уж не знаю, из-за чего они повздорили, что он к ней на двор явился ночью с топором и чуть всю ее челядь не поубивал. Это лучше у нее спросить.
– А думается нам, она и ему была денег должна, – подхватил Фроди. – Раз уж у них такая семья нечестная, они долгов могли столько набрать, что честному человеку и не снилось! А она, выходит, от всех сбежала и к тебе прибилась!
– Это твое дело, Эйрик конунг, кого к себе приближать, мы в твои дела не вмешиваемся! – продолжил Кальв, будто они вдвоем исполняли разученную песню. – Но просим, чтобы наше дело ты рассудил по справедливости!
Эйрик не мешал им болтать, хотя едва ли эти сбивчивые речи могли прояснить ему суть дела. Пристальный взгляд его темно-серых глаз не отрывался от лица Снефрид, и у нее было чувство, будто душу ее гнетет нечто очень, очень тяжелое. Как будто над тобой нависает скала, способная вот-вот рухнуть. А ты скован чарами и не можешь бежать, не можешь даже шевельнуться. Все ее благополучие было основано на благосклонности Эйрика. Если она лишится этой благосклонности, дела ее станут совсем плохи.
Мысль ее работала ясно, открывая ей правду о ее положении. Фроди и Кальв с их притязаниями – мелочь. Их обвинения – мышиный писк. Но теперь Эйрик знает, что все эти дни она его обманывала. Это гораздо хуже. Вот-вот раздастся грозный медвежий рык…
– Мы слыхали, что она здесь велит называть себя Хравнхильд, – продолжал Фроди. – Но только нас с толку не собьешь, Эйрик конунг, не собьешь! Мы ее с рождения знаем! Всю ее жизнь, сколько она жила в Оленьих Полянах у отца, потом у мужа на Южном Склоне, потом опять к отцу воротилась. Назови она себя хоть Грима, хоть Льота[35], мы-то ее в любом обличье узнаем, в любом!
– Итак, – сказал Эйрик и слегка повернулся к Снефрид.
Это маленькое слово было будто первый камень той скалы, что вот-вот сорвется.
– Эти люди говорят, что ты… Снефрид дочь Асбранда, должна им двести с чем-то эйриров серебра, но скрылась и не хочешь платить долг.
– Эти люди лгут, если они сказали так, и прекрасно об этом знают, – ответила Снефрид, бросив презрительный взгляд на тех двоих.
– И в чем же они лгут?
– В том, что я
– Но все знают, что Ульвар, ее муж, проиграл товара на три сотни серебра! – закричал Кальв. – А из него две трети принадлежали нам!
– Еще и муж? – Эйрик поднял брови, выражая изумление. – У нее есть муж?
– У меня есть муж, – подтвердила Снефрид. – И пока он жив, пока не получены верные известия о его смерти, никто не вправе требовать что-то
– Вот как? – Эйрик был так изумлен, что хлопнул себя по колену. – Так это я во всем виноват?
– Что там был за товар? – спросил Хагаль.
– Это была пушнина, насколько мне известно, куницы и даже соболя из Гардов.
– Четыре лета назад? – воскликнул Альрек. – У Готланда? Вроде я что-то такое припоминаю!
Поднялся гомон: люди Эйрика вспоминали и спорили. Этот случай, как оказалось, многие помнили неплохо. По поводу пушнины возник спор: одни считали, что она там была, другие говорили, что пушнина была на другое лето, и были те корабли не Бьёрновых людей, а каких-то купцов из Гардов, и везли они не соболей, а черных лис и бобров.
Снефрид слушала, ни жива ни мертва. Когда они с отцом толковали, чего им ждать от этой тяжбы и смогут ли Фроди с Кальвом найти нужных свидетелей, ей и голову не могло прийти, что таким свидетелем окажется сам Эйрик Берсерк! И возможность его расспросить возникнет, когда будет менее всего нужна. Она успела вспомнить Лейви Рокота и его товарищей – может быть, они засвидетельствуют, что Ульвар жив, тогда этим двоим придется от нее отстать. Но не выдадут ли они при этом убежище Ульвара? Опасаясь этого, она молчала о такой возможности.
Пока шел спор, Эйрик не сводил с нее глаз, но Снефрид не смела смотреть ему в лицо. Она не сомневалась: ни долги, ни бегство из дома, ни даже если бы она сама ограбила те корабли, не были в его глазах серьезным проступком. Но то, что она его обманула… Прилюдного обвинения в этом обмане она боялась куда больше всего прочего. Если уж на то пошло, деньги на выплату долга у нее теперь есть, хоть эти двое еще не доказали своего права их получить. Но что с ней сделает Эйрик, поняв, что другая женщина обманом пробралась на место его вирд-коны – и даже в его постель! Он доверял ей с первого мгновения встречи – а она с того же первого мгновения его обманывала. Для человека его склада, у которого сама жизнь и честь зависят от доверия тем, кто рядом, это преступление куда хуже грабежа. И чем больше она ему успела понравиться, тем сильнее он будет задет.
Уж не подумает ли он, что ее к нему подослал коварный дед-конунг? От этой мысли у Снефрид ослабели ноги.
– Значит, так, – Эйрик приподнял руку, и гомон стих. – Ты, Снефрид… говоришь, твой муж был ограблен мной четыре лета назад, но эти люди говорят, что он проиграл их товар в кости, и хотят получить с тебя его стоимость.
– Да, конунг, – подтвердила Снефрид, каждый миг ожидая, что это спокойствие сменится всплеском дикого гнева берсерка. – Эти люди так говорят. Только у них нет свидетелей той игры.
– Сожалею, – Эйрик перевел глаза на жалобщиков, и им этот твердый глубокий взгляд тоже радости не принес. – Четыре лета назад я и правда взял ту пушнину с тех Бьёрновых кораблей. Ваш фелаг не виноват в этом, и уж тем более с его жены вы ничего не можете спрашивать. Может, хотите спросить с меня? Давайте, раз уж мы встретились. Еще не поздно присоединить и вас к той моей добыче – если к вам не вернутся те меха, то вы хотя бы разделите их участь, это вас утешит.
– Сдается мне, брат, – Альрек прищурился, – этих людей послал сюда старик Бьёрн. Они лазутчики. Не может ведь такого быть, чтобы умные люди и правда явились к тебе с такой нелепой тяжбой.
– Вот как ты думаешь, брат? – участливо обратился к нему Эйрик.
– Похоже на правду, – кивнул Торберн.
– Что ты, конунг! – Теперь даже Кальв утратил уверенность и переменился в лице. Снефрид отметила, что он назвал Эйрика просто «конунг», как если бы признавал его законную власть в своей стране. – Разве мы бы могли… мы же не безумцы… мы честные бонды, немного занимаемся торговлей, разводим овец… Но разве мы столь безумны, чтобы встревать в распри конунгов?
– Откуда же мне знать, насколько вы безумны? Не по кажому человеку сразу скажешь, каков он на самом деле, – Эйрик бросил беглый взгляд на Снефрид.
Это относилось скорее к ней.
– Мы не такие, конунг, – Фроди переминался с ноги на ногу, и Снефрид прикусила губу, уже мысленно видя, как возле его ног расплывается пущенная от страха желтая пахучая лужа. – Мы всего-то и хотели, чтобы, стало быть…
– Это хорошо, если вы не такие, – кивнул Эйрик. – Только подумай я, что вы лазутчики, так я вам живо обеспечу самое высокое положение на этом острове![36]
– Нет, нет, конунг! Мы и не думали принимать от Бьёрна конунга никаких поручений…
– И если ты пожелаешь, мы можем тебе услужить, сколько хватит наших сил, можем услужить!
– Я подумаю. Не надоедайте мне пока.
Эйрик махнул рукой, и оба жалобщика со скоростью пущенной стрелы исчезли из грида.
– Мы мудр и справедлив, Эйрик конунг, – с величественным видом, будто и не ожидала другого, произнесла Снефрид. – Если позволишь, я вернусь в поварню. А об этом пустяковом деле, если будет твоя воля, мы поговорим позже.
Эйрик кивнул, и она удалилась. Но пристальный тяжелый взгляд его давал понять, что он с этим «пустяковым делом» отнюдь еще не покончил.
До конца дня Снефрид держалась как обычно; может, люди и видели, что улыбка ее натянута, но это можно было объяснить досадой. Снефрид старалась сосредоточить свои мысли на злости, чтобы не выдать страха. Боялась она вовсе не Фроди и Кальва! Стоило благодарить Фрейю, что Эйрик не пришел в дикую ярость немедленно, как узнал правду, но что будет потом?