Елизавета Дворецкая – Оружие Вёльвы (страница 31)
– Да вот тем самым местом и видела, из какого…
– Молчи! – под смех работников замахала на кузнеца возмущенная хозяйка. – Не смей такие гадости говорить у меня за столом!
– А икоту-то она наслала?
– Да я б такое увидел, икал бы потом всю жизнь!
Вокруг хохотали, а Вегард лишь слегка двинул краем рта, прикидываясь, будто улыбается. Было ясно, что дело здесь не простое, и не случайно Хравнхильд от него прячется. Она что-то знает, но не хочет ему сказать.
На третью ночь Хаки снова пришел. Постоял у помоста и поманил за собой. В этот раз Вегард даже сумел открыть дверь наружу, прежде чем проснулся.
«Ах ты старая ведьма! – думал он, глядя в темноту. – Но пусть возьмут меня тролли, если я уйду отсюда, ничего не узнав! Скорее я тебе задеру подол на голову и заставлю зыркать между ног, чем ты собьешь меня со следа!»
Глава 9
Настала самая прекрасная пора года: робкая ночь заглядывала в мир ненадолго и снова уступала место свету, солнце сияло над долинами, золотило дальние леса. Большие и малые озера, отражая верхнюю синеву, сами казались воротами в небо. Лесные цветы склонялись над серыми и бурыми камнями, будто девы альвов, ошалевшие от жажды любви, припадают с поцелуями к лицам дремлющих троллей.
Но все это было не для Снефрид. За два с лишним месяца Асбранд так и не оправился после того дня, как по дороге с весеннего тинга попал под дождь. У него постоянно держался легкий жар, мучил кашель с мокротой, дышать было все тяжелее. Несколько раз шла горлом кровь. Он так ослабел и исхудал, что почти не вставал с постели. Два раза Снефрид привозила к нему Хравнхильд – было не время вспоминать обиды двадцатилетней давности. Но отвары и целящие руны, приготовленные руками всеведущей тетки, помогали мало. Асбранд жаловался, что у него будто камень в груди. «Так и есть, – заметила Хравнхильд, осмотрев его. – Он же двадцать с лишним лет глотал каменную пыль, пока резал руны. Вон у него и собрался в груди камень величиной с кулак». Она обещала, что каждый день будет подниматься на Хравнов курган и петь целящие заклинания в помощь Асбранду. Порой, когда он кашлял так, что чуть не разрывалось сердце, Снефрид думала, что только благодаря этим заклинаниям он и жив еще. Когда ему бывало получше, она сама ездила к Хравнхильд и пела эти заклинания вместе с нею.
– Тебе нужен свой «целящий жезл», – сказала ей однажды Хравнхильд. – Если мы сделаем его и наполним силой Фрейи, ты сможешь заклинать так же хорошо, как я. В следующий раз надень зеленое платье и привези с собой пряслень твоей матери. Вы же его не потеряли? У нее должен быть янтарный. Мать подарила нам, когда мы подрастали: мне хрустальный, а ей янтарный.
– Он у меня есть, – Снефрид кивнула. – Я его берегу.
– Приезжай, когда настанет день Фрейи[24].
В следующий день Фрейи Снефрид приехала рано утром. На ней был зеленый хангерок и даже зеленый чепчик, а к застежке на груди она подвесила на ремешке янтарный пряслень матери.
Встретив племянницу перед своим домом, Хравнхильд одобрительно осмотрела ее и задержала взгляд на пряслене. Снефрид видела, как в голубых глазах тетки мелькнуло некое чувство – тоска и сожаление. Наверное, она скучала по своей единственной сестре, с которой они вместе росли, но пути их разошлись слишком рано, а потом норны и вовсе оборвали нить Виглинд.
– Идем, – Хравнхильд вздохнула и поманила Снефрид за собой.
Сначала они пошли к озеру, где на границах ельника по берегам росло несколько берез. Выбрав подходящую, Хравнхильд велела Снефрид срезать ветку длиной с локоть и толщиной с ее большой палец на руке. Чтобы добраться до такой, Снефрид пришлось сначала залезть на большой валун, а оттуда перебраться на широкую ветку и немного пройти по ней. Проделывая все это, она вспомнила детство – лет пятнадцать назад они лазили по деревьям вдвоем с Ульваром, – развеселилась и даже смеялась, осторожно пробираясь к толстому стволу. Смеяться Хравнхильд не запрещала.
Раздобыв ветку, Снефрид обрезала ее на нужную длину и очистила от сучков и листьев. Еще дома отец показал ей одиннадцать рун, называемых «белыми», простые и более сложные, составные; они отгоняют зло, насланное дурным человеком при помощи «черных», то есть вредоносных рун.
«Первая – руна Ас, что значит – Древний Гаут, владыка Асгарда, защитник жизни, – говорил Асбранд, показывая углем на доске начертание руны. – Если врагами наведена порча, или украдено здоровье, или насланы злые дверги, эта руна отвратит зло и восстановит утраченную силу. Это руна Соул – она подкрепляет силы стариков огненным сиянием солнца…»
Пока они делали жезл, Хравнхильд кое-что рассказала о тех годах, пока они с Виглинд были молоденькими девушками. Асбранд, такой же молодой парень, часто приезжал к ним, а Хравн, тогда мужчина в расцвете сил, учил их всех «черным» и «белым» рунам, и ворожбе, и заклятьям, и гаданию.
– Но только твой отец и впрямь перенимал науку, как и я, а Виго только и надо было, что сидеть рядом с Асбрандом и бросать на него томные взгляды, – не без ехидства добавила Хравнхильд. – Я тогда думала, что он тоже ездит ради нее и ничему не научится, но он все же оказался чуть потолковее.
– А дед и бабка Лауга тоже учились ворожбе вместе?
– О нет! – Хравнхильд даже засмеялась. – Они учились у совсем разных мудрецов, которые были во вражде между собой – он у Кривоносого Скафти, а она у Хлив Черной Дисы. Они сражались, насылая друг на друга духов и цепенящие чары, но наконец один из них одолел другого, и в итоге я появилась на свет.
– Кто – одолел? – с замирающим сердцем спросила Снефрид.
Но Хравнхильд только шире раскрыла глаза и не ответила. Имена наставников своих деда и бабки Снефрид услышала впервые; может, Хравнхильд знала и более ранние поколения, но спросить о них Снефрид не решилась – и так уж ей казалось, что из глубин времени вот-вот высунут уродливые головы ётуны, что держат на плечах все роды живых.
И в то же время она так ясно видела отца, мать, Хравнхильд, – моложе, чем сейчас сама Снефрид, от этого они все стали ей еще ближе.
– Наше время проходит – Виго уже мертва, твой отец между жизнью и смертью, а я еще здесь, но… – закончила Хравнхильд, глядя куда-то вдаль.
– Но что? – с тревогой спросила Снефрид, невольно отмечая, как красив тонкий профиль тетки.
– Мне некому передать все это, кроме тебя. Ты ведь не захочешь, чтобы мудрость всех твоих родичей умерла вместе со мной? Фрейе эти мои пожитки не нужны, своего много.
Когда «целящий жезл» был готов, Хравнхильд повела Снефрид на могильное поле, к кургану Хравна.
– Не бойся, он ведь был твоим родным дедом, – подбодрила ее тетка. – И Лауга, что тоже лежит здесь – твоя родная бабка. У нее была дочь – Виглинд, у нее тоже есть дочь – это ты, и через нее ты связана по прямой нити с самой первой женщиной на земле – с Ивой-Эмблой, а еще с самой Великой Дисой, с Девой Источника Урд, повелительницей жизни и смерти. Она обитает в источнике у корней высокого Дерева, по призыву нашему она поднимается оттуда. Она – пылающая страстью жена и неумолимая убийца, в ее руках все бытие человека – до рождения, после рождения, после смерти, при рождении вновь, и эти четыре части всякой судьбы составляют ее пылающее ожерелье, золотой Брисингамен, что она носит на шее и тем служит опорой жизни всей вселенной.
Хравнхильд говорила медленно, отрешенно, глядя куда-то вдаль – в переливы солнечного света над долиной, где колыхались травы, смотрели из земли серые валуны, а вдали зеленел густой мшистый ельник.
– Пойдем, – Хравнхильд сделала знак и стала подниматься по склону кургана.
К вершине вела узкая, слабо намеченная тропка, где порой встречались небольшие ямки – сюда при подъеме и спуске ставят ногу с особенным упором. С тех пор как курган был возведен, на него поднималась только сама Хравнхильд да изредка Асбранд. Однако, судя по виду тропы, тетка ходит сюда довольно часто. Подобрав подол, чтобы не наступить, Снефрид карабкалась вслед за нею, и у нее было чувство, что она покинула землю, где ходят обычные люди, и с каждым шагом поднимается по узловатым корням Ясеня.
Вот они на вершине. Вокруг расстилались перед глазами Снефрид хорошо знакомые места: вблизи кургана горбились могилы дедов по матери, с одной стороны блестела под солнцем вода Каменистого озера, с другой виднелись дерновые крыши теткиного хутора, а дальше был ельник, прорезанный тропой к Оленьим Полянам. Но смотрела она на это с новым чувством, будто стоит на воздушной тропе.
– Теперь повторяй за мной, – велела Хравнхильд. – Закрой глаза и смотри в сторону солнца. Этой песне меня научила моя мать…
«А ее – ее мать, и так до самой Великой Дисы», – мысленно закончила Снефрид.
Она закрыла глаза, но, поскольку она стояла на очень светлом, залитом лучами месте, золотистое сияние пробивалось сквозь опущенные веки.
– О Фрейя, дочь Ньёрда! – нараспев заговорила Хравнхильд. – Фолькванга хозяйка, Всадница Кошек! Та, что одета в наряд соколиный, что забирает павших в сраженьях!
Снефрид повторяла за ней, держа в одной руке свой новый «целящий жезл», а другой сжимая янтарный шар на груди, и казалось, голос ее рождает эхо, отражаясь от солнечных лучей.