Елизавета Дворецкая – Ольга, лесная княгиня (страница 62)
– Он-то хочет пройти, – Дивислав кивнул, – но я-то не хочу его пропускать.
Я услышала в его голосе сожаление, но и уверенность, что иначе нельзя.
Он понимал, что это огорчит меня, но ничего не мог изменить.
Я понимала его.
Ингвар нанес ему тяжкое оскорбление, похитив невесту, которую ему обещали по уговору. Дивислав никак не мог ради собственной чести позволить тому пройти на Нарову, выполнить условие и сыграть свадьбу.
А ведь и Ингвар никак не мог обойти Зорин-городок! Ему нужно было получить назад приданое Эльги.
Их столкновение было неизбежно, они оба это знали, и оба желали исполнить свой долг перед предками, родом и дружиной.
Разве я могла его отговаривать?
Нет, ведь честь рода была и мне дороже всего.
Да и не стал бы он меня слушать.
По расчетам мужа, у нас было еще два-три дня в запасе. Разослали гонцов ко всем гнездам, кого можно было успеть оповестить за это время.
Тем временем разошелся слух, будто не то киевский князь, не то хазарский каган идет сюда с войском, чтобы отнять у Дивислава жену молодую – меня!
Я не знала, плакать или смеяться.
Люди все перепутали, но что за важность? Полевые труды были закончены, и мужчины охотно брались за топоры «ради княгини молодой». Я была так благодарна этим людям, которые готовы были отдать жизнь, как им казалось, за меня, и так жалела их, кому пришлось покинуть дома в такое время. Идти на бой вместо того, чтобы пить пиво на свадьбах дочерей…
Вои стали собираться почти сразу.
Зрелые мужи, безусые отроки – они шли к нам с топорами, наскоро пересаженными на более длинные рукояти, с рогатинами, с охотничьими луками, в серых валяных свитах и таких же шапках.
Скоро все избы в Зорин-городке были заполнены, как и в ближних трех весях. Я сбивалась с ног. У меня было столько дела в эти дни – всех накормить, устроить, выдать из одежды кому чего не хватает, – что даже было некогда бояться.
Мужа я почти не видела: выстроив вновь прибывших на пустыре под воротами, он обучал их премудростям ратного строя.
Даже поспать немного, когда уже совсем нет сил, мы с ним приходили в разное время.
Держана в ту пору хворала: кашляла, ее лихорадило. Я боялась, что не успею ходить еще и за ней, но она сама встала и принялась помогать мне. Она исхитрялась и заниматься детьми, и присматривать за нашим хозяйством, пока я кормила ратников. Что бы я делала без нее!
И в те дни, и потом…
Вскоре стало известно, что Ингвар прибыл.
Его дружина высадилась на берег поодаль от Зорин-городка и заняла Хотилову весь: Хотиловичи, прибежав к нам со всеми домочадцами, и передали эту новость.
А еще они передали слова князя Ингвара: Дивислав должен доставить ему все приданое Велегоровой дочери и поклясться беспрепятственно пропустить его к Будгощу и обратно. Иначе предлагал биться завтра на заре, на лугу между нами и Хотиловичами.
Ответ был очевиден.
Думаю, на согласие Ингвар и не рассчитывал.
А я была близка к отчаянию.
Совсем недавно, в своей девичьей жизни, я любила Эльгу больше всех на свете. И она, я думаю, любила меня.
Прошло так мало времени, и вот наши судьбы пересеклись таким ужасным образом!
Мне все казалось, что ради нашей с ней любви должен быть какой-то выход. Но я не находила этого выхода и чувствовала себя загнанной в темный угол.
И на следующее утро дружины вышли в поле.
Дивислав не спал, всю ночь бродил по боевому ходу вдоль стены. Дозорные стояли, но я знаю, что людям было приятно в эту тревожную пору видеть князя рядом.
Раз я тоже вышла к нему.
На лугу между нами и рекой виднелись костры ополчения: там ночевали те, кому не хватило места под крышей.
Осенняя ночь была прохладна, но земля, накопившая за лето столько солнечного тепла, еще отдавала его: осенью спать на земле куда лучше, чем весной.
Я знала: завтра кто-то ляжет наземь, чтобы заснуть навеки… и многие… и те, кого я успела узнать, с кем почти сжилась…
Муж велел мне идти домой, но я не могла уснуть до самого рассвета и сидела возле маленьких, отгоняя пугающие образы завтрашнего дня.
Держана так кашляла, что, казалось, у нее вот-вот сердце выскочит.
А ночь была так непроглядно темна, как бывает только осенью…
Мне сейчас кажется, что это была самая долгая и томительная ночь моей жизни. Мне было не страшно, как у Буры-бабы, но тоскливо до изнеможения. Вокруг меня были люди, их было даже больше обычного, но мне казалось, что я одна в дремучем лесу.
Не в силах дождаться рассвета, я еще с ночи подняла челядинок. Печи были слишком малы, и мы варили кашу в самых больших обчинных котлах на кострах. От их света люди стали просыпаться, и когда вышел Дивислав, уже все было готово и ратники по очереди подходили ко мне с мисками. Он тоже подошел, но покачал головой, когда я предложила ему каши. Он только обнял меня, прижался лицом к моему убрусу и отошел.
Что-то сказал при этом, но я не разобрала…
Я бегло оглянулась на него: в шлеме и кольчуге, с рейнским мечом у пояса он стал каким-то чужим, я с трудом его узнавала.
Сердце защемило от этого ощущения чуждости…
Я поняла, что он ступил в такие пределы, куда мне нет за ним ходу.
Но все же я еще надеялась, что он вернется ко мне. Даже не надеялась, а просто думала, что так будет, потому что думать иначе было бы слишком страшно.
Наконец дружина и вои ушли.
Поля битвы от нас не было видно, но мы все – женщины и челядь – стояли на забороле, чтобы смотреть на дорогу…
Обе рати выстроились на луговине при первых проблесках рассвета.
У Дивислава ратников было больше раза в полтора, и среди них имелось довольно много лучников.
Зато у Ингваровой дружины была выучка и опыт. Кроме собственных хирдманов, он привел из Киева еще столько же всякого драчливого сброда, вооруженного кто чем. После каждого похода его слава росла, становилось все больше желающих к нему присоединиться, но на стойкость и выучку этих людей он пока не мог полагаться.
С Ингваром был и Свенгельд, который один стоил сотни: даже не собственной доблестью, а тем, что как никто другой умел быстро превращать драчливый сброд в годное войско. Поэтому Ингвар разделил своих людей на две части: в одной – он сам со своей дружиной и стягом, а в другой – Свенгельд с частью собственных людей и теми, кого набрали в Киеве.
Строй зоричей перегородил почти все поле, опираясь одним плечом об опушку леса, а другим – о прибрежный ракитник. Люди стояли неровной темной стеной, над которой поднимались наконечники копий. Над рядами голов выделялся «ратный чур»: деревянное изображение Перуна, одетое в алую шелковую сорочку и поднятое на высоком шесте, оно грозно взирало на вражьи полки. Возле него стоял сам князь Дивислав, а вокруг него тускло поблескивали шлемы ближней дружины, которую он набрал из соплеменников, лет десять назад отказавшись от услуг руси.
Вот князь вскинул руку с обнаженным клинком, давая знак к началу боя.
Тут же защелкали тетивы многочисленных луков, стрелы рассерженным роем устремились к воинству киевлян.
С той стороны долетел рев боевого рога.
Отряды Ингваровой рати качнулись и двинулись вперед, по-северному прикрывшись плотной стеной щитов. Выдерживая строй, бойцы шли быстрым шагом, чтобы скорее схватиться с противником накоротке. Стрелы по большей части вонзались в крепкое дерево щитов, в землю, но иногда находили цель; кто-то падал, но щиты тут же смыкались и хирдманы шли дальше.
Зоричи ждали врагов, не трогаясь с места.
Вот рати разделяют двадцать шагов, десять, пять…
Дружина Игоря обрушилась на левое крыло ополчения. Хрустнули щиты, воздух наполнился обычным шумом битвы: лязг железа, грохот и низкий рев десятков яростных глоток.
Кто хоть раз это услышал – не спутает ни с чем.
Строй зоричей прогнулся, будто в него ударили огромным кулаком, отступил на шаг, потом еще. Мечи, топоры, копья так и мелькали!
Люди валились наземь с обеих сторон, но более опытная и сплоченная киевская дружина упорно лезла вперед.
Вот строй зоричей не вынес напора и разорвался: одни отхлынули к опушке, другие теснились к середине, где возвышался «ратный чур».
Слева боевой порядок родовичей растянулся куда длиннее киевского, и люди Дивислава со всех сторон навалились на Свенельда с его людьми, мало не окружив.