Елизавета Дворецкая – Ольга, княгиня воинской удачи (страница 74)

Раненых было уже под сотню. Мистина мысленно задавал себе вопрос, что кончится раньше – его люди или стрелы там наверху?

Но потом, ближе к вечеру, греки припасли такую пакость, что Мистина приказал отступить. Вместо стрел на русов, рубивших ворота, вдруг рухнула сверху целая груда камня. Судя по остаткам кирпича и раствора, греки разнесли внутри своей крепости какое-то старое, ветхое здание или стену. Но мощь этого удара оказалась сокрушительной: обе ватаги на площадке под воротами рухнули, придавленные камнепадом.

Мистина на миг опешил от этого зрелища: там, где только что были два больших щита, а под ними два десятка человек стучали топорами, теперь лишь высилась груда камня, едва видная сквозь плотное облако пыли. Стук секир по дереву разом смолк, зато со стены неслись ликующие крики греков. Он уже различал знакомое и ненавистное «Ставро никисе!»[52].

– Еще два щита, вытащить их, – приказал он оруженосцу.

Бер побежал к ждавшим наготове дружинам, тоже в изу-млении на это взиравшим, передать приказ.

Другого выхода и не было: груда камня, под которой скрылась куча дерева и двадцать человек, почти загромоздила площадку перед воротами. Вздумай русы продолжать приступ тем же способом, им было бы просто некуда встать.

Еще два десятка под большими щитами, под прикрытием стрелков с каменной лестницы, побежали на площадку и стали разбрасывать камни. Обломки покатились вниз по лестнице, стуча и поднимая пыль. Вскоре из-под завала показались дымящиеся шкуры, под ними жерди. По одному стали вытаскивать людей. К счастью, те, кто не слишком пострадал, не успели задохнуться, и удалось спасти половину. Но десяток оказался зашиблен насмерть. Мистина велел на сегодня трубить отход, надеясь за ночь придумать что-то получше.

– Рубить больше незачем, – едва дыша, докладывал ему Перепляс, десятский, вынесенный из-под завала. Лицо его, умытое в горном ручье, было покрыто кровоподтеками и ссадинами, два-три пальца оказались сломаны, и правую руку он держал перед собой, замотанную в тряпки поверх двух ровных дощечек. – Они изнутри ворота завалили всяким хламом. То ли дрова там, то ли камень тот же – мы доски-то уже почти прорубили, а слышно, там за ними не пустота, а твердое что-то, будто стена.

Стало ясно: нужно выдумать что-то другое. Завтра не найдется больше желающих погибать зря под непреодолимыми воротами. Надо было искать другое место, более уязвимое. Но где, если с трех других сторон монастырь окружает сплошное каменное тело горы?

Где бы взять тот бур, которым Один вдвоем с великаном сверлили гору, хранившую мед поэзии, чтобы хоть червячком добраться до заветного котла?

«Ты будешь сверлить нас, как Один гору…» – вдруг всплыли в памяти Мистины собственные слова. И чем-то таким сладким повеяло в душу от этого воспоминания, что он забыл монастырь и приступ, пытаясь вспомнить, кому и когда это говорил. Где-то очень далеко отсюда…

«Ты будешь сверлить нас с Рыжим, пока не узнаешь все, как Один и великан сверлили гору, где хранился мед скальдов…» А, ну да. Он говорил это Эльге. Давным-давно… Года два назад? Тем летом, когда Хельги Красный только явился в Киев и сразу превратился в кость, засевшую в горле у Ингвара. Был вечер, и у Мистины почему-то опять шла носом кровь – это после того давнего перелома бывает почти от любого удара по лицу, – а Эльга пыталась вытянуть из него что-то, что он желал от нее утаить… «Тебя-то я просверлю…» – говорила она, едва не сидя у него на коленях и с намеком обводя кончиками пальцев вокруг рта. И даже сейчас его бросило в жар от воспоминаний. Но тогда он еще помнил, что она – жена его князя и побратима. И отодвигал ее от себя с упорством, о коем потом многократно пожалел…

И такая тоска навалилась – по Эльге, по Киеву, по Ингвару, который был в мыслях Мистины неотделим от всего этого, – что он помотал головой, пытаясь выбросить эти мысли. Сейчас он осознал, как далеко ушел от всего привычного, как давно не видел все то, что составляло для него родину и семью. «На войне люди быстро стареют», – говорил ему отец. Не верилось, что в последний раз он видел Киев и Эльгу всего где-то два с половиной месяца назад. Казалось, с тех пор прошло два с половиной года. А те времена, когда княгиня подпускала его близко и даже сама порой дразнила, подманивая еще ближе, уже вспоминались, как слышанные в детстве сказания о Сигурде и Брюнхильд…

Отсюда, из этой долины перед греческим монастырем в скале, Эльга казалась так же далека, как та щитоносная дева, что спала на вершине самой высокой горы.

«Это обещание?» – спросил он в тот последний вечер. Она сказала «нет», но думала иначе. И влечение к ней заполнило душу со всей силой, накопленной за те долгие дни и недели, когда он о ней почти не вспоминал. Бывает, что не чувствуешь, насколько в избе душно, пока не отодвинешь заслонку на оконце и не уловишь первое дуновение свежего воздуха. Так и сейчас: вспомнив об Эльге, Мистина ощутил, как душно его сердцу вдали от нее.

– Хёвдинг! – окликнул его вдруг Альв. – Уннар просится с тобой повидаться, этот рыжий из Тороддовых людей. Говорит, кое-что полезное придумал.

– Полезное? – Мистина обернулся.

– Ну, насчет как внутрь попасть.

– Давай его сюда, – распорядился Мистина.

Не время было вспоминать чужие саги – прямо сейчас ткалась из живых нитей бытия его собственная.

– Ты бы видел этих олушей! – рассказывал Уннар. – Здоровые, что твой гусь, а злые, как собаки. Клюв как стрела! Но мы-то привыкли. И скалы у нас там были покруче этих.

Уннару было чуть за двадцать лет. Среднего роста, худощавый и жилистый, он был рыжим как огонь, и все его продолговатое лицо обильно покрывали веснушки. Под высоким лбом глубоко посаженные глаза казались узкими, что при его привычке часто улыбаться придавало ему лукавый вид. Родился и вырос он в Северном Мёре, на острове Сольскель. Местные жители кормились рыбой, морским зверем и птичьими яйцами, и все мальчишки с детства приучались лазить по скалам, отыскивая пропитание в той куче водорослей и всякого мусора, что птица вылавливает из моря и считает своим гнездом.

– Я посмотрел ту скалу, пока рубили ворота, – рассказывал Уннар. Они с Мистиной и Хавстейном сидели в шатре с поднятым пологом, чтобы им был виден монастырь, но оттуда никто не мог разглядеть, куда именно они смотрят. – Она вполне проходимая. И олушей здесь нет, никто не будет клевать меня в голову, так что, я думаю, справлюсь. Только мне нужно что-то вместо костылей – забивать в щели.

Мистина подумал, перебирая в уме снаряжение, что было у войска при себе.

– Нож не выдержит? – спросил Хавстейн. – Если отобрать скрамы, у кого есть с толстой спинкой…

– Они слишком длинные, – Мистина мотнул головой. – Стрелы для стреломета подойдут? У них железный наконечник и вот такой толщины древко, – он показал на пальцах. – А лишнюю длину можно обрубить.

– Если не жалко…

– Их все равно осталось мало, вчера все выпустили. Если все так, как ты говоришь, то отдать их тебе на костыли принесет куда больше пользы, чем без толку метать на стены. Мы уже слишком много людей здесь потеряли, чтобы можно было просто так отступить. И если все пройдет как надо, то ты сможешь выбрать там внутри любую вещь, какая тебе приглянется…

И видя, каким воодушевлением загорелось живое лицо рыжего скалолаза, поспешно добавил:

– При условии, что ты сам сумеешь ее унести!

Стена между церковью и скалой была выше той, что над воротами, а под ней тянулся очень длинный и крутой обрыв. Дальним концом стена упиралась в утес, с другой своей стороны почти отвесный, высотой шагов пятьдесят-шестьдесят. На его почти плоской вершине росли какие-то кусты и высился каменный крест. Раз или два там мелькали люди – видимо, со стены туда имелся проход. Запирался ли он, охранялся ли – издалека и снизу определить не удавалось. Если там имелась не просто лестница, но ворота, или если защитники монастыря ставили там дозор, то от взглядов снаружи их прикрывала внешняя стена.

– Да едва ли там дозор, – говорил Хавстейн, тоже украдкой осматривая стену издалека. – Они днем присматривают за скалой на всякий случай, а ночью что за ней смотреть – ночью туда ни один тролль не влезет!

– И у них не так много людей, – добавил Острогляд. – Тоже ведь убитые есть.

Снизу было видно, как падают люди на стене, пораженные стрелами русов. Там наверху доспехи и шлемы имелись не более чем у десятка человек – и, вероятно, передавались по наследству от погибших к живым. Скорее всего, на ночь на стене дозор оставляли, но это уже не обещало особых сложностей…

За дело взялись с самого утра – едва рассвело и высохла роса. Уннар, с ночи засевший со своим снаряжением в зарослях под скалой, отправился на восхождение, а русы вновь принялись осаждать ворота. Мистина надеялся, что этим бесполезным, но дорогостоящим делом придется заниматься не очень долго: нужно было лишь отвлечь внимание греков, чтобы затишье не подсказало им, что пришельцы ищут иной путь.

О намерении Уннара почти никто, кроме воевод и оруженосцев, не знал: Мистина не хотел, чтобы все его войско то и дело косилось в сторону утеса с крестом. Он сам с трудом сдерживал желание взглянуть туда. Не имея сноровки лазать по скалам, Мистина и сам не представлял, как человек, лишенный крыльев, может подняться по почти отвесной каменной стене. Но если Уннар считает, что он может, зачем ему мешать? Пусть создает свою сагу. Если он сорвется, войско не много потеряет, а если справится, то выиграет неизмеримо больше.