Елизавета Дворецкая – Ольга, княгиня воинской удачи (страница 56)

И она подмигнула.

Хельги помотал головой. В целом он понял, о чем ему толкуют, но услышанное не укладывалось в уме. Еще и потому, что эти соблазнительные речи для него произносил грубый голос заикающегося от изумления Халльварда.

Вместо битвы вышло совсем иное действо. Дружина Хельги закончила первый день под стенами Царьграда совсем не так, как ожидала, но все признавали: это превзошло все ожидания. В монастыре, основанном триста лет назад василиссой Феодорой, сейчас содержалось более трехсот бывших потаскух. Время от времени эпарх и доместик городской стражи устраивали на них облаву, и тогда в монастырь Раскаяния привозили десятки девок: из числа рыночных, уличных, портовых, даже кладбищенских. У каждой имелись свои угодья, где они ловили охотников до продажных ласк. Иной раз Вигла закрывала какой-нибудь притон, чей хозяин не сумел поладить со стражей. По большей части сюда попадали потаскухи из самых дешевых, даже рабыни либо вольноотпущенницы. Но встречались и дорогостоящие обольстительницы, обученные разным искусствам для услаждения всех чувств – пению, музыке, танцам.

Не все обитательницы монастыря были молоды и хороши собой: иные из них прожили здесь уже дольше, чем когда-то на воле. Хитрая настоятельница, Агафоника, сперва вывела встречать «гостей» самых молодых и бойких, а старух до времени попрятала. Вечером русы сели ужинать в бывшей трапезной монастыря – и в мастерских, выкинув ткацкие станы, поскольку даже во дворце две тысячи человек разместились с трудом.

– Мы будем развлекать вас пением и танцем, пока вы едите, – сказала Агафоника.

Сотни молодых мужчин, возбужденных легкими успехами и самим присутствием доступных женщин, глядели на них горящими глазами, забыв даже о еде. Одни красотки пели, а другие плясали, изгибаясь, будто змеи. Возбужденный гул зрителей почти заглушал пение. Потом танцовщицы сбросили будто бы мешавшие им платья, и гул перешел в рев. На Купалие ничего подобного не водилось: глядя, как голые девки дергают животом, отроки пришли в такое неистовство, что танцовщиц мигом растащили по углам, и на их место пришли новые.

– Для тебя, кирие, я приберегла парочку самых лучших, – говорила Хельги Агафоника, взявшаяся сама прислуживать ему за столом. – Таких, что любой патрикий за них заплатил бы сотню номисм. Акилине всего семнадцать, она у нас только с осени, а до того работала на Месе, возле книжных лавок, и постоянно слушала беседы ученых людей. Даже во времена Солона не много находилось девушек, умеющих так поддержать учтивую беседу. А Танасия была цветочницей, во всем Городе никто лучше ее не умел сплетать цветочные гирлянды. К ней присылают даже из других монастырей, когда приходит время украшать алтари на праздник. Она сама – будто влажный утренний гиацинт, ты увидишь… Их ценят даже молодые василевсы, и любая из них могла бы стать василиссой, если бы только наши августы были неженаты… Феодора, упокой Господь ее душу, сама в молодости была шлюхой, да такой, что слава о ней шла от Константинополя до Александрии. Ну а как женила на себе василевса, то заделалась такой добродетельной, что куда против нее самой… – настоятельница возвела очи, – луне на небе! Здесь в ее время был царский дворец, а она велела собрать всех девушек в Городе и перевезти сюда. Говорят, что тогда их нашлось полтыщи и что иные предпочли прыгнуть в море и утонуть, чем вести жизнь добродетельную…[42]

У матери Агафоники слегка заплетался язык: за десять лет монастырской жизни она отвыкла от вина, от мужчин, от изобильной еды.

– И что – вы здесь все до одной… из этих? – недоверчиво спрашивал Хельги.

В Хейдабьюре тоже имелись женщины, в летнюю пору наплыва торговцев предлагавшие себя за серебро, и он знал, что это такое. Но что их бывает столько сразу… И таких… Поистине в Царьграде собраны все сокровища мира в немыслимом количестве!

– Да, все мы когда-то попали в силки виглы, – отвечала Агафоника. – Даже игуменьи здесь из своих же… Вот как я… А до меня была мать Филомена – она в юности не слонялась по улицам в дождь и холод, а жила в мраморном дворце и выбирала себе содержателей из магистров да патрициев! Они из кожи вон лезли, лишь бы уговорить ее на свидание, приносили ей золотые браслеты и ожерелья с вот такими измарагдами! Такие серьги с жемчугом, что василисса обмочилась бы от зависти! Она работала почти до пятидесяти лет и ни одной ночи не проводила без мужчины, если только сама не хотела. А потом по доброй воле поступила сюда и принесла такой вклад, что все ахнули! Правда, умерла лет через пять. От скуки, я думаю.

– Значит, не всех сюда притаскивают силой?

– Так и в ремесло наше не все попадают по доброй воле. Кого-то продают в притон, кто-то от голода идет на кладбище – меж могил землю спиной греть. Такие, бывает, сами сюда просятся. Тут все-таки кормят… Правда, устав у нас строгий – ведь нам положено каяться, для того нас и загоняют сюда. Иным легче угождать Иисусу, а иным подавай возлюбленных попроще… Не у каждой же хватит терпения дождаться сокровищ на небе, хочется же и на земле хорошо пожить, да, кирие? Носить красивые платья, есть вкусную еду, спать сколько захочется, а не вставать на молитву по пять раз за ночь… Словом, жить в свое удовольствие. Вот, ты меня понимаешь, я вижу! Но мы все очень почитаем Господа, ты не сомневайся!

Из подопечных Агафоники уже мало кто оставался на ногах. Девушки – иные и впрямь молодые, а иные лишь по названию, – сидели на коленях у викингов и русов, лежали на полу и находились в иных разнообразных позах, о которых – тут настоятельница сказала правду – русы и не слыхали. Молодых девок живо разобрали бояре и старшие оружники, но ради утешения отроков появились женщины постарше. Успели даже подвести глаза углем и украсить волосы и грубое монастырское платье цветами из сада. Но отроки, приведенные в исступление неразбавленным вином и зрелищем бесстыжих плясок, уже не замечали их морщин, нехватки зубов и седины в волосах под розами. Обширный дворец, изнутри отделанный серым мрамором, с потускневшими фресками на стенах и истертыми мозаичными полами, превратился в подобие огромного роскошного притона. Отовсюду доносились страстные стоны.

В монастыре Раскаяния дружина Хельги застряла дней на десять. Отсюда каждый день расходились по Суду и по предместьям, сюда возвращались с добычей. Привозили скот, вино, разные припасы, и каждую ночь шумел пир. Те из монашек, кого приволокли сюда силой после облавы и кому торговать любовью казалось проще, чем работать, охотно вернулись к прежней жизни: мужчины, подарки, вино, веселье. Русы и викинги дарили новым подругам украшения и платья. Те со смехом сбрасывали монашеские одежды и одевались в тонкий шелк, унизывали руки браслетами до локтя, морщась, силились вставить серьги в заросшие дырочки мочек. Русы не понимали их речей, не разбирали песен, но хорошо понимали язык гибкого женского тела.

Особенный успех имели сестры Лидия и Хариклия – до монастыря они были обучены искусству мимов и теперь устраивали целые представления без слов: одна изображала знаками, будто гневается, а вторая ее унимает, или влюбленный юноша изъясняется перед красоткой, или кабатчик зазывает посетителей, или торговка пытается всучить хозяйке негодную рыбу. Русы покатывались со смеху, глядя на их искусные ужимки. Потом начинались пляски. Но если люди бывалые уже видали подобное в городах Греческого царства, то славянские парни не могли опомниться, видя, как черноокая красотка, одетая в украшения и немножко шелка, вертится перед ними, подмигивает и манит, будто русалка… Иные и про добычу забывали, переходя от одной обольстительницы к другой, пока хватало сил.

Но вот однажды Хельги, проснувшись за полдень меж двух обнаженных дев, понял: хватит. Бывший царский китон – а ныне покои матери-настоятельницы – был похож… на палаты Валгаллы после пира, перешедшего, как там водится, в битву. Везде тела, мужские и женские, разбросанные одежды, опрокинутые кубки, лужи разлитого вина… А по углам – и кой-чего похуже. Непривычные к вину головы трещали, желудки возмущались. Сотские с трудом находили десятских, кому идти в дозор, десятские едва могли найти своих людей среди этого разгрома и заставить встать. Да и тогда ратники больше опирались на свои копья, чем держали их. Искать добычи почти никто уже не хотел; вчера ушли на поиски лишь человек двести, остальные весь день пировали. Куда идти и зачем, если кругом и так полно вина, мяса и веселых женщин? «М-меня уже убили, и я в Валгалле, – бормотал вчера Ранульв, стоя при этом на четвереньках. – К-куда идти, какая добыча? Пока не вырвется Волк, нам никуда уже не надо…»

Продрав глаза, Хельги вышел во двор умыться. У монастыря имелась своя цистерна, и во дворе даже действовала крина[43]. Большая часть двора была завалена ломаными ткацкими станами, выкинутыми из мастерских, повозками с добычей подешевле. У крины умывался мрачный похмельный Рамби. Еще кто-то спал сидя, привалившись спиной к мраморному бортику.

– Двое покойников у нас, – сообщил Рамби, увидев Хельги.

– Чего? – Хельги обернулся, вытирая мокрое лицо сорочкой.

От усталости и с перепоя вид у него и так был не слишком свежий, а красное родимое пятно, занимавшее левую сторону его лица, шеи и горла до ключиц, придавало ему совсем потусторонний облик. Обычно женщины, впервые его увидев, пугались, и только бывшие царьградские потаскухи, повидавшие всякое, будто не замечали на его лице никакого пятна.