Елизавета Дворецкая – Ольга, княгиня воинской удачи (страница 33)
Однако то ли патриарх усердно молился, то ли Господь сжалился над избранным народом – погода выдалась хорошей. Последний молебен, уже на причале Неория, сам патриарх Феофилакт служил при ярком солнце. Лишь легкий ветерок колебал красные стяги с крестом и длинными ленточными «хвостами».
разносилось над причалами военной гавани, над водой Кераса, видевшего немало варваров и не раз спасенного победительной силой креста.
На прощание патриарх вручил Феофану военный крест из собственной сокровищницы – не простой, а с частицей пояса Девы Марии. В половину человеческого роста, позолоченный, обильно украшенный самоцветами и эмалью, тот сиял под летним солнцем и сам казался разящей врагов Божьей молнией.
Перед каждой хеландией у причала выстроился его страт: около ста гребцов, перед ними кентарх со своим помощником-мандатором, за ним – четверо кормчих, по двое на два руля, протелаты-загребные, по шесть сифонаторов, ответственные за якоря, по трубачу на каждый корабль. Отдельно выстроились стратиоты из тагмы схол: вместо привычного конного строя им предстояло выступить в качестве лучников на палубе хеландии, но они, отобранные и выученные бойцы, могли сражаться и так. Здесь же был их доместик Зенон: ему тоже предстояло выйти в море как заместителю архонта меры.
А впереди всех стоял патрикий Феофан, новоназначенный стратиг. На нем было полное боевое облачение: золоченый панцирь Льва Пятого с новыми кожаными частями, золоченый шлем с образком Божьей Матери, красный мантион с золотой застежкой на правом плече, наручи и поножи, тоже золоченые. У пояса висел меч в дорогих ножнах – Феофан не умел им пользоваться, но понимал, что стратиг должен выглядеть, как положено. Из-под панциря и кавадия виднелась дорогая шелковая одежда с золотой каймой. Во всем этом протовестиарий чувствовал себя непривычно подтянутым и мужественным, грозным и величественным – точь-в-точь святой Георгий с храмовой мозаики, только постарше и чуть покруглее. Но широкий красный плащ скрадывал неуместную для полководца полноту.
– Сегодня, дети мои, мы выступаем навстречу нашему старому врагу – северным варварам, – начал Феофан, отчетливо ощущая, как впитывает его напряженный высокий голос каждый из трех тысяч слушателей. – Богохранимый василевс наш Роман повелел мне вести вас в бой и вот что поручил передать вам. Мы, ромеи, – избранный Богом народ, защитники истинной веры и наследники святого Константина, при ком обретено было Спасительное древо Святого Креста в Иерусалиме. А избрав нас, Господь возложил на нас долг – защищать веру и вести все народы к спасению и вечной жизни. От создания нашей державы мы окружены самыми свирепыми из варваров: турками, аварами, печенегами, болгарами, хазарами, сарацинами и русью. Богом определено нам сражаться против сил тьмы. Я хорошо знаю, что война – большое зло и худшее из всех зол, но наши враги видят в пролитии нашей крови свою добродетель и заслугу. Однако мы, с Божьей помощью, можем и сопротивляться им, и одержать победу. Нас только три тысячи, а перед нами – двадцать тысяч скифов. Но не себя, не свои дома защищаем мы ныне, но Царство Божие на земле. Идолопоклонники – враги Господа Бога нашего. Христианские воины проявляют свое мужество в борьбе с кровожадными врагами и отдают тело свое и душу за христианский народ. Почти с самим Аресом предстоит вам ныне сразиться – ибо архонт русов Ингер лично возглавляет свои войска, что уже топчут нашу священную землю. Как всегда в такие дни, мы все вместе молим Господа, чтобы сохранил главу василевса, укрепил его руку, подчинил ему все варварские народы, что желают войны, и даровал нам долгий и нерушимый мир. И вот сейчас мы говорим: Господи, помилуй! И твердо знаем: крест победит!
С этими словами Феофан протянул руку к большому позолоченному кресту, что держали перед патриархом.
– Господи, помилуй! – хором откликнулись тысячи голосов. – Крест победит!
Крест вознесли на главную хеландию, куда поднялся и сам Феофан, и там поставили на корме, где надлежало находиться стратигу. Под пение труб хеландии отчалили и тронулись из военной гавани в Керас, а оттуда – в недалекий Босфор. Солнце сияло, и легкий попутный ветер шевелил яркие стяги, осененные крестом.
В день, когда русские лодьи вошли в Боспор Фракийский, погода выдалась прекрасная. Ярко светило солнце, дул легкий встречный ветер, не мешавший гребцам.
Эту ночь русы провели недалеко от устья Босфора. На земле василевса они находились уже несколько дней. Последним болгарским городом, сохраненным после того как Петр вернул Роману почти все завоеванное Симеоном, был Несебр. Туда войско не заходило, обошло морем, и после Несебра расстались с Бояном. Соблюдая уговор, Ингвар не трогал принадлежащие царю Петру селения и хранил мир до белокаменного столпа на нынешней границе. Вместе с Бояном свободу получили шестеро его отроков.
Обещанного Петром выкупа еще не прислали, но ждать Ингвар больше не хотел. Об участи Бояна между князем и ближайшими соратниками на последней стоянке разгорелся спор. Не получив выкупа, Ингвар имел право и дальше держать пленника, то есть везти с собой в поход. Он так и собирался поступить, но Мистина решительно возражал.
– В походе нам от него толку нет, воевать против греков он не станет, нам только придется его охранять. Да еще где-нибудь убьют нечаянно.
– Отпусти его, он же не виноват, что брат выкупа не прислал! – поддержал зятя Эймунд.
– Как заложник он нам больше не нужен, – заметил Фасти. – Болгарское-то царство мы прошли.
– Нужен! – возразил Хельги. – Ваш болгарин и грекам тоже родич, у Петра жена – Романова внучка.
– Да плевать Роман на него хотел! – мотнул головой Мистина. – Вон, родной брат с выкупом не торопится, а Роман только обрадуется, если у Симеона сыновей останется еще на одного меньше.
– Да может, брат и надеется, что мы его увезем, – хмыкнул Тородд, уже понявший, что между сыновьями покойного царя Симеона нет согласия.
– Главное вот что, – продолжал Мистина, – Роман и Петр нам враги, а Боян – нет. Зачем нам единственного своего друга в этом роду губить понапрасну? Пусть здесь остается, при своей дружине, своих людях. Авось пригодится еще. Нам ведь через эти земли домой возвращаться.
– А не буду я дураком выглядеть, если так вот возьму его и отпущу? – усомнился Ингвар, знавший: так дела не делаются.
– Ты будешь выглядеть очень великодушным, – заверил Мистина. – Перед походом полезно порадовать богов.
Хельги продолжал возражать, но остальные поддержали Мистину, и участь Бояна решилась благополучно.
– Я буду за тебя молиться, – с благодарностью сказал болгарин Ингвару, когда ему об этом объявили.
«Кому молиться?» – хотел спросить Мистина, но промолчал. Зачем лезть человеку в душу, где и так все непросто?
– Домой поедешь? – спросил Ингвар. – В Преслав Малый?
– Не, – качнул головой Боян и улыбнулся. – Подожду здесь.
– Чего?
– Вестей о твоих успехах. Чем бы ни окончился твой поход, здесь я об этом узнаю ранее всего.
На следующий день русы вступили в пределы Греческого царства.
Ингвар ожидал, что им навстречу выйдут царские вой-ска – наивно было бы думать, что никакие вести их не опередили. Но никто русов не встретил. Поля, сады и виноградники лежали беззащитные, и русы прошлись вдоль побережья, как ураган. Здесь еще мало что можно было взять из настоящей добычи: только утварь небогатых местных церквей, а в домишках селян были почти такие же глиняные кувшины и миски, как дома. Зато разжились свежим мясом, прошлогодним вином и пленницами. Но обременять себя лишним Ингвар не велел: самая главная добыча лежала впереди, это были только мелочи – развеяться после путевых лишений.
На последней стоянке устроили пир. Береговая полоса стала пиршественным покоем под открытым небом. На кострах жарили и варили мясо греческих коров и овец, запивали вином – разбавленным и прямо цельным, угощались то сушеными смоквами, то ранним свежим овощем из греческих садов, где зрели вишня и слива. Иные обзавелись широкими греческими рубахами из дешевого некрашеного шелка или тонкой шерсти, натащили к лодьям молодых гречанок. Опьяненные вином и легким успехом, достигнутым вовсе без потерь, русы и славяне веселились, пели, плясали у костров, удалые выкрики летели к глубокому южному небу на огненных крыльях костров.
Но пир продолжался лишь до полуночи: Ингвар приказал воеводам разогнать всех спать и выставить дозорных.
– Кто завтра проспит, того ждать не буду, – объявил он. – Здесь вам война, а не игрище купальское.
Поднимались на ранней заре. Зевающие ратники окунались в прохладное море, чтобы освежить голову, похмелялись разведенным вином, подкреплялись остатками вчерашнего мяса и облачались в доспех – у кого что было. Ингвар велел выступать уже в готовности к бою – что Роман пустит его без сражения под самые стены Царьграда, он не верил. Поэтому бояре надевали кольчуги или пластинчатые панцири, хирдманы – шлемы, а простые ратники, у кого не было дорогих железных доспехов – кожухи, кожаные рубахи, вой-лочные колпаки.
Одевшись, каждая дружина выстроилась близ своих лодий. Ингвар поднялся на корму, встал возле стяга, где его было видно всем. Под рассветным небом он сам напоминал Перуна – в панцире из железных пластин, в золоченом хазарском шлеме, в красном плаще, с богато украшенным мечом, чьи рукоять и ножны сверкали, будто молния. Одну руку он положил на узкий пояс, блестящий позолоченными бляшками, а другой опирался на копье, чье острие и даже втулка сияли сложным узором из забитой в бороздки тонкой проволоки из золота и серебра. Не в пример побратиму, Ингвар не был склонен к щегольству и к собственной одежде относился равнодушно, однако хорошо знал: оружие вождя должно выглядеть так, будто вручено самими богами и несет победу на своем сверкающем острие.