Елизавета Дворецкая – Огнедева. Дочери Волхова (страница 3)
– Да нет. – Фасти пожал плечами. – Когда Вестмар их покупал, она выглядела вполне здоровой. У нее, видно, что-то женское. Это не заразно, не бойся. Но мы ее не довезем, она скоро умрет. Забирай: если сумеешь вылечить, то получишь молодую красивую рабыню за стоимость деревянной ложки. Это очень выгодная сделка, можешь мне поверить! – Варяг заулыбался. – В Бьёрко такая обычно стоит марку серебром, а в Серкланде – марок двадцать пять-тридцать! Клянусь Ньёрдом!
Велем еще раз посмотрел на девушку. Исхудалая, грязная, на вид все равно что мертвая, она и правда стоила едва ли больше этой ложки, да пожалуй, и того меньше, потому что ложкой еще два года можно пользоваться, а пленница, скорее всего, до вечера не доживет. Но если доживет…
Ладога – не Шелковые страны, молодая рабыня здесь стоит два сорока куниц или две коровы. Но Велем не отличался жадностью, ему просто стало жалко девушку. Ведь помрет и никто о ней не пожалеет. Вручив варягу свою ложку, он поднял пленницу на руки. Она, казалось, совсем ничего не весила, и, едва он стронул ее с места, в нос ударил тяжелый запах крови. Ладоням сразу стало мокро и липко. Почти весь подол ее рубахи оказался в крови, но на грязно-черном сукне ее почти не было видно.
Одна из товарок, сидевших рядом, пошевелилась, сказала что-то, сделала движение, будто хотела задержать, и не сразу выпустила безвольную руку подруги. Слезы из ее глаз полились сильнее, она закрыла лицо ладонями. Две другие только проводили Велема горестными взглядами.
Когда Дивляна и Яромила увидели, как к дому подходит братец Велем, неся на руках варяжскую робу, они от изумления открыли рты. Потом Дивляна метнулась за матерью. Милорада, узнав, в чем дело, совсем не обрадовалась.
– Или у нас забот мало, чтобы умирающих еще подбирать? Ну, зачем ты хворую девку притащил, когда у нас Никаня?
Она с укором посмотрела на своего единственного сына, не говоря вслух, чтобы не привлечь беду, но подразумевая: очень глупо нести чужую больную женщину в дом, где сидит невестка, которой вот-вот предстоит родить.
– Что парню знать про эти дела? – вступилась за него челядинка Молчана.
– Ну, мне ее подарили. – Велем пожал плечами. – Не в Волхов же теперь метнуть!
– И куда ты ее положишь? И так цыпленку присесть в доме негде.
– Ее сперва в баню нужно, – заметила Дивляна, которая, вытянув шею, рассматривала приобретение брата, по-прежнему покоившееся у него на руках. – Она, похоже, с прошлого лета не мылась.
– Ну вот и мой ее, – велела мать. – А мне и без того дел хватает. Потом позовете, я посмотрю.
Велем отнес девушку в баню, а отловленный Дивляной Витошка приволок охапку чистой соломы. Растопили печку, нагрели воды. Яромила с Дивляной торопливо обмыли чужеземку, опасаясь, как бы она не умерла у них на руках. Пленница действительно не была ранена, а причиной кровотечения, видимо, стала какая-то женская хвороба. Потом позвали мать.
Пленнице сильно повезло, что она досталась не просто добросердечному парню, а сыну Милорады. Жена Домагостя была самой знающей в Ладоге ведуньей. Происходила она из Любши – старинного городца, что стоял на другом берегу Волхова и чуть вниз по течению – и вела свой род от самого Любонега Старого, иначе Любоша, что когда-то, поколений двадцать назад, первым там поселившегося. Его потомки и сейчас жили на насиженном месте, отливали бронзовые украшения из привозимых варягами слитков и чинили их лодьи.
От Любошичей словенское население Ладоги унаследовало одно из самых страшных своих преданий. Если сильный ветер шел с моря, особенно весной, под напором льда из Нево-озера Волхов принимался идти вспять. Это всегда воспринималось как знамение тяжелого года, и тогда требовалось приносить жертвы, чтобы задобрить Ящера и заручиться милостью богов. Хорошо, если недоброе знамение было недолгим, но иной раз обратное течение Волхова продолжалось по пять и по семь дней, и громады ледяной воды заливали прибрежные поселения, подмывали берега, уносили избы, губили людей и скотину. Тогда говорили, что Волхов пришел за невестой и нужно отдать ему одну, чтобы не извел всех. И тогда для него готовили самую достойную из взрослых девушек-невест – Деву Альдогу. В обычное время она возглавляла по весне хороводы и считалась госпожой нда всеми девушккми. Но если Волхов требовал невесту, эта честь тоже доставалась ей. Ее наряжали как на свадьбу, украшали венками и бросали в Любшин омут.
Вот уже пять лет Девой Альдогой была Домагостева дочь Яромила.
А вчера Волхов, не так давно освободившийся ото льда, шел назад. Недолго, но все видели, и по Ладоге поползли разговоры, что дурной это знак – в Навью Седмицу, когда души предков впервые за год прилетают к живым. Сегодня северный ветер стих и река текла как положено, но Милорада таила в сердце тревогу за дочь. Холодело внутри и сердце нехорошо замирало при мысли: а вдруг Волхов и сегодня пойдет назад? И завтра? Ветер унялся, но кто знает волю богов?
Осмотрев больную, Милорада послала дочерей в клеть за травами и горшками, а сама поманила Велема.
– Она, видно, дите скинула примерно с полсрока или меньше. Вот и кровит. Оно понятно: возили через три моря, да впроголодь, да всякое такое…
– Выживет?
– Как богам поглянется. Она хоть и мелкая собой, а не совсем девчонка, Ярушки нашей, пожалуй, ровесница.
На лавке Милорада разложила льняные мешки с сушеными травами, останавливающими кровь: змеиный корень, мышиный горошек, дубовая кора… Очиток хорош, когда уже много крови потеряно, синий зверобой помогает раны заживлять и силы восстанавливать… А вот спорыш – гусиная травка – самое оно, для того и нужно, если кровь идет изнутри и не уймется никак. От женских хвороб хорошо помогает. И Милорада принялась готовить настой.
Заговором и настоем кровь удалось остановить, но поить больную зельями нужно было по три раза в день. Яромила и Дивляна жалели девушку: столько перенесла, и если бы не Велем, то уже была бы мертва! А ведь жалко! Когда с нее смыли грязь и она немного ожила, стало видно, какая она красивая. Стройная, с правильными чертами, большими карими глазами, тонкими, изящно изогнутыми черными бровями, она, пожалуй, на рынке в Шелковых странах[6] потянула бы и на две тысячи серебряных шелягов, как говорил Фасти Лысый. Вымытые волосы чужеземки оказались темно-рыжими и густыми, красиво вьющимися. Уже к вечеру она пришла в себя, но ничего не говорила, не отвечала, если к ней обращались, и в глазах ее читалось недоумение. Она явно не понимала, где находится, что с ней случилось, кто и почему о ней теперь заботится. На попытки обращаться к ней по-словенски, по-варяжски и по-чудски она лишь недоумевающее мотала головой.
Как-то вечером Велем и Дивляна сидели около больной вдвоем: Велем, чтобы не терять времени даром, вырезал очередную ложку из липы. В клеть заглянул их младший брат Витошка:
– Ну, чьиво она тут?
– Чего, а не цьиво! – привычно поправил Велем. Сын чудинки Кевы часто путал звуки «ч» и «ц», которых не различали чудины, говорящие по-словенски. – Когда научишься, чудо ты чудинское! Жениться скоро пора, а он все – цьиво да ницьиво, будто дитя малое!
– Поцьом цьулоцки, цьиловеце? – поддразнила его Дивляна.
– Да ты сам сперва женись, а потом меня уцьи! Учи то есть, – поправился раздосадованный Витошка.
В свои тринадцать он еще не начал по-настоящему расти: оставался маленьким, щупленьким, доставая Дивляне только до плеча. Он родился прежде срока, и Домагость в душе беспокоился, что младший сын никогда не догонит старших. То ли дело Велем – рослый, плечистый, он в одиночку вскидывал на плечо бочонки и мешки, которые иным приходилось носить вдвоем.
– За мной-то дело не станет! – засмеялся Велем. – Вот будет Красная горка, заберусь повыше, погляжу подальше – где есть хорошие невесты, сразу увижу!
Дивляна только вздохнула, поглаживая кончик своей длинной золотисто-рыжей косы. До Красной горки – седьмого, последнего дня Навьей седьмицы – оставалось всего ничего. В этот день впервые в году женихи присматривают невест, с которыми будут вместе справлять обряды в честь Лады и Ярилы, и если не на Купалу, то осенью, после Дожинок, уведут избранницу в свою семью. А Дивляне этой осенью будет самый раз идти замуж. Породниться со старейшиной Домагостем, потомком словенских князей, желающих хватало, но Домагость пока выдал замуж только самую старшую дочь, Доброчесту, рожденную от чудинки Кевы, за парня из городка Дубовик, лежащего выше по Волхову. Для дочерей от Милорады он пока не нашел подходящей пары – наследницы крови старшего рода, Любошичей, ценились дороже прочих невест. Даже Яромила, которой было целых девятнадцать лет, все еще ходила с девичьей косой. Но Дивляна, мечтавшая о замужестве лет с восьми, уже не первый год с трепетом встречала каждую весну – а вдруг теперь ее судьба решится?
Она-то знала, чего ждет от судьбы и чего ей хочется. И эти мечты были ей так дороги, что она даже не решалась заговаривать о них ни с матерью, ни тем более с отцом, опасаясь услышать, что все это глупости и никак не может быть. Но почему же глупости? Чем она и…