Елизавета Дворецкая – Неладная сила (страница 22)

От страха, гнева, тоски душа перевернулась. Ощутив желание отшвырнуть прочь свой горшок с водой из нижнего источника и своими помощничками, Куприян все же сдержался и осторожно поставил его на землю. Выбросить шишиг нетрудно – трудно потом найти, и этот труд он только что испытал на себе.

Если бы Куприян мог издали слышать бабьи молитвы у часовни, они бы поразили его не меньше самого ее появления.

– Святая прекрасная Евталия сидит край моря, имеет при себе нянек, и мамок, и верных служанок. Говорит в море для избавления рабов божьих от скорби и болезни, от прокоса и урока, и посылает своих нянек, мамок и верных служанок, и дает сей песок рабам божиим для исцеления…

Одна баба закончила молитву, с поклоном взяла от домовины горсточку песку, завязала в лоскут и убрала за пазуху. Обернулась и хотела идти – взгляд ее упал на Куприяна на краю поляны. Куприян узнал Совею – из Усадов. В то же миг и она, узнав его, переменилась в лице и испуганно отшатнулась – едва не села на домовину.

– Бог помочь! – торопливо крикнул Куприян. – Совея! Ты чего скачешь?

Баба похлопала глазами. На их разговор обернулась вторая: пожилая, полная баба Палага. Она тоже подобрала горсть песка, ссыпала в припасенный лоскут и направилась к Куприяну.

– Ты, что ли, колдун? – Остановившись шагов за пять, она пристально оглядела Куприяна. – Черти, никак, назад тебя принесли? Или это бес какой в твоем образе?

Это неласковое обращение не смутило Куприяна – было не до того.

– Тетка Палага! Как же так быстро часовню-то выстроили – ночью, что ли, трудились?

– Какое ночью! В один день, как собирались, так и возвели всем миром. На другой день, как ты сгинул.

– На другой день? Сгинул? Я вчера ушел, под вечер!

– Хиии! – Палага взмахнула толстой рукой. – Слышь, Совка, что он говорит! Вчера, мол, ушел! И сам не ведаешь, где тебя черти носили!

– Ты о чем? – Куприяна пробрал холодок неприятных предчувствий.

– Шестой день часовня стоит! Стало быть, седьмой день, как ты сгинул. Уж всем в волости ведомо – Куприяна-де барсуковского черти унесли! Как ушел, так и пропал, и ты что хочешь делай!

– Седьмой день! – Куприян схватился за голову. – Неладная сила!

– Уж истинно. А ты неладную силу здесь не поминай! – сурово велела Палага. – Здесь, при матушке нашей, – она показала на часовню, – а то разгневается еще пуще, вовсе тебя со свету сживет, и ты что хочешь делай!

– Матушки?

– Дева Евталия, святая новоявленная, теперь под своим святым покровом волость нашу хранит. Уже в каждом погосте кому-нибудь да являлась во сне, особенно тем, у кого родня хворает. Она и велит: помолись, дескать, у гроба моего, песочку возьми – и будет человек здоров. Вот и я пришла – сынок к меня меньшой, Силванушка, захворал от того идолища.

Куприян обвел глазами поляну. Седьмой день… Вот откуда тут и часовня, и рушники, и подношения! Уже неделю вся волость сюда молиться ходит!

Но как же… Устинья? Если его не было неделю… В самом этом ничего особенного: кто же не знает, что на том свете время течет по-иному? Для него прошла одна ночь, а в белом свете мог пройти миг единый – или целый год.

Хорошо, что не год! Мысль об Устинье заставила Куприяна сбросить оторопь. Он еще раз глянул на домовину – даже закрытая, та имела величественный и горделивый вид, – подхватил свой горшок и пустился прочь как мог быстро, чтобы только не расплескать воду.

Глава 10

Два-три раза в день Мавронья прибегала к Демке: проведать и принести что-нибудь поесть. Демка явно пошел на поправку: лихорадка его отпустила, он больше не впадал в забытье и быстро возвращался к прежним силам. Но тело здоровело, а душу не отпускала тревога. Дева в домовине явственно не снилась ему, но в полудреме утром и вечером он часто слышал тихий, игривый, дразнящий смех где-то в отдалении. Смех этот намекал на что-то звал, обещал… Звучал не угрожающе, даже ласково, только холодные мураши бежали по спине от этой ласки.

На второй день после умывания с урочной травы Демка уже ходил по избе, на третий – выбрался во двор, на весеннее солнышко. Там и услышал кое-какие новости. Часовня при домовине построена, теперь бабы ходят туда молиться, приносят песочек, и всякому, кого треплет лихорадка-повесенница, песок тот помогает. Устинья все лежит у Еленки, поповой вдовы. А Куприян как сквозь землю провалился – прямо на тот свет. Третий день как ушел к Игореву озеру и с тех пор не показывался.

Такие новости утешить Демку никак не могли. На следующий день, когда уже смеркалось, он оделся, причесался и пошел к поповскому двору. На осторожный стук вышла Еленка. В избу не впустила, но подтвердила: Устинья так и лежит без памяти. Дышит, признаков хвори нет, но и сознания нет. Трижды читала над ней молитву «от непросыпу», да толку не было. Тогда Демка смущенно вынул из-за пазухи лоскут с песком, который ему принесла Устинья: может, поможет? Его не оставляло подозрение, будто Устинья взяла себе его болезнь, и это чувств так его грызло, что он предпочел бы снова захворать. Еленка посомневалась, но узелок песка взяла. Оказалось, напрасно: назавтра, снова пробравшись туда в сумерках, Демка узнал, что никаких перемен узелок святого песочка не произвел.

На пятый день он счел себя довольно окрепшим, чтобы отправиться в кузницу. Махать тяжелым молотом ему еще было не под силу, но он не сомневался, что Ефрем ему работу найдет. Лишь бы не сидеть одному в своей полутемной пустой избе, когда голову наперебой одолевают мысли об этих двух девах: одна слишком живая для мертвой, а вторая – слишком мертвая для живой. Мавронья твердила, что ему бы сходить к новой часовне и поблагодарить деву Еталию за исцеление, но все в нем противилось этой мысли, и он отговорился слабостью.

Каждый вечер, как темнело, Демка приходил тайком к поповскому двору, тихо стучался и полушепотом разговаривал с Еленкой. Если бы знать, чем помочь! Он собрался бы с духом сходить хоть к домовине, хоть куда, лишь бы не знать, что девушка, исцелившая его, лежит как мертвая. Его вина, дурака! Лучшая девка в волости – пропадет из-за него, бесомыги! Не трогал бы он ту домовину, не получил бы пощечину мертвой руки, не захворал бы… Еленка, с которой он наконец этими мыслями поделился, утешала его: Евталия сама явилась Устинье, знать, такова Божья воля. Он ведь, Демка, ей никто! Это да, это верно, вздыхал он и брел к себе.

И куда же запропастился Куприян! Только от дядьки Устинья и могла ждать помощи. Если же и тот не воротится, она ведь так сто лет пролежит во власти «спящей немочи»[13], пока не иссохнет, пока не остынет кровь и не перестанет биться сердце… Пока не станет как та дева в гробу, какой ее увидели сумежане.

Собственная родная изба, наполненная этими мыслями, стала для Демки неприятной и страшной. Делать ему было нечего, даже лучину жечь не для чего, но и сидеть впотьмах невыносимо. Попрощавшись с Еленкой, он до полуночи торчал на бревнах под поповским тыном, когда в избе уже спали. Смотрел на месяц, слушал, как на ручье, Меженце, просыпающийся мир мертвых урчит, рычит и заливается десятками лягушечьих голосов. Все прежние проказы стали в его глазах бессмысленными. Удар мертвой руки в один миг сделал то, что родне, крестной и наставникам не удавалось много лет: Демка вдруг опомнился и повзрослел. Пытался повторять молитвы, которым его учила Устинья, но только и мог вспомнить железные стены и замки, ключи, отдаваемые на хранение звездам.

Вернувшись наконец к себе, засыпал Демка с трудом. А в тяжких снах перед ним появлялась бесчувственная Устинья: высохшая, ломкая, невесомая, словно дохлая стрекоза, оставшаяся молодой и одновременно постаревшая лет на пятьдесят… Даже думал, не отпроситься ли у Ефрема и не съездить ли в Усть-Хвойский монастырь. Пусть мать Агния за Устинью помолится, она умеет! Ефрем скажет, да что тебе до Устиньи? Но кто же еще о ней порадеет, когда и дядьку бесы унесли? Демке было неловко от этих мыслей – не привык он заботиться о ком-то, но они не отставали.

Трава еще не выросла настолько, чтобы можно было выгонять скотину, Ярила Зеленый оставался впереди. Но вдруг на Сумежье пролилась с ясного неба совершенно летняя жара. Когда Ефремов сынишка прибежал звать отца обедать и Ефрем с Демкой вышли из кузницы – жарко было даже в одной рубахе. Кузня стояла за предградьем, возле Меженца – чтобы не сжечь весь посад, если что, – а жил Ефрем в самом Погостище, внутренней части селения, и по дороге им нужно было пройти почти через все Сумежье. Выйдя к Власию, Демка сразу понял: что-то происходит. Возле поповского двора толпился народ – по большей части бабы. Приближалось начало сева, мужики были в полях. При виде толпы на Демку нахлынули разом и надежда, и тревога.

– Что там? – Забыв про обед, он подошел к толпе. – Случилось что? Очнулась она?

И от одного этого слова «очнулась», пусть произнесенного собственным голосом, на миг показалось, что с плеч упала тяжесть шириной во все небо.

– Иии, куда там! – Ваволя, молодая баба из Параскевиных соседок, махнула рукой. – Как лежала, так и лежит. Говорят, ведьма она.

– Чего? Вавка, ты сдурела?

Эту бабу Демка хорошо знал: на пару лет его моложе, она ходила в девках в те же годы, когда он числился в женихах. Когда-то престарелый и плохо видящий отец Горгоний окрестил ее мужским именем Вавила, и, видно, от этой путаницы она получилась довольно бестолковой, однако была удачно выдана за разумного и степенного Павшу.