Елизавета Дворецкая – Наследница Вещего Олега (страница 64)

– В Таврию?

– Да. С войском. Она нам сегодня сказала, там, в бане, пока ждали. Говорит, я одного мужа от себя отпустила, так три года дождалась, едва вовсе на козе не осталась[21]. Второго, говорит, уже не отпущу.

– Она не глупая женщина! – Мистина усмехнулся. – А то поход, там пленные хазарки-гречанки…

– Владива ей говорит: ты хочешь духом руси превзойти саму русь. Я бы тоже пошла в поход, – задумчиво сказала Эльга. – Да на кого все это покинуть?

– Кто бы тебя взял туда? – со сдержанной нежностью ответил Мистина. – Ты, смарагд наш многоценный, слишком хороша, тебя надо в ларце окованном хранить.

– Но не стыдно ли мне, что какая-то понева кривская меня обскачет! Я не просто – русь, я – из рода Вещего!

– А Вещий был мудр и знал: иногда можно уступить кое-что из малого, чтобы выиграть побольше. Я тоже уступил этот поход Хельги, хотя терпеть не могу твоего братца любезного. Думаешь, я не хочу славы и хазарского золота?

– Но почему ты его так не любишь? – настойчиво спросила Эльга.

Мистина молча покачал головой, глядя на нее тем взглядом, в котором ничего не отражалось.

– Я уже сказал тебе один раз…

Эльга отвела глаза.

– Я очень жалел тогда, что этот товар не продается.

Она поняла, о чем он, и смутилась еще сильнее. Оба они ясно вспомнили тот вечер, когда ему разбили в гриднице нос, а Эльга намекала, что если захочет, то выудит из него тайну, которую от нее прячут…

Его взгляд соскользнул с ее лица на грудь; плотно укрытая серой тканью теплого платья, она высоко вздымалась от взволнованного дыхания. А Эльга чувствовала, как от жара волнения в ней тает некая стена, разделяющая «нельзя» и «можно» – тает и растекается блестящими лужицами, как свинец близ огня.

Они молчали, но и в молчании оба слышали то, о чем не хотели говорить. О чем не могли перестать думать, даже силясь поддерживать беседу о других делах. Эльга подняла на него глаза, и он отвернулся. Его непривычный вид, задумчивый и немного потерянный, трогал сердце. Словно его придавило некое чувство, с которым даже он не вдруг сумеет справиться. Нечто такое, что он не стряхнет с себя с обычной беззастенчивостью, будто гусь воду.

Она так остро ощущала его близость, как будто он и сейчас ее обнимал, хотя его руки были сцеплены между колен. С усилием Эльга направляла свои мысли к сестре и ее новорожденной дочке, но и сейчас ясно чувствовала, как его губы прикасаются к ее колену; живот мягко сжимало и перехватывало горло, и ни одного толкового слова не шло на ум. Именно в этот вечер, когда родился его второй законный ребенок… Ее племянница… Может, ее сглазили и она сошла с ума? Разроняла где-то разум, стыд и честь? Хотя вернее, именно рождение ребенка сестры так растревожило в ней жажду жизни. Что-то внутри толкало доказать, что и она – не верба сухая, она – яблоня сладкая и может плодоносить… Мучительно, невыносимо стало сознание, что у нее всего одно дитя, а муж невесть где и вернется не скоро – это кричала молодая женская сила, влекомая к теплу жизни и равнодушная к людским законам, разделяющим «можно» и «нельзя»…

Не говоря ни слова, Мистина каким-то образом давал ей понять, что готов любить ее – этой готовностью был полон сам окружавший его воздух. И предощущение близкого, так легко доступного наслаждения обожгло Эльгу с такой силой, что она невольно закрыла глаза, будто прячась, и поспешно прогнала несбыточную мысль прочь из головы.

– Приютишь меня здесь на ночь? – небрежно спросил Мистина. – Неохота домой ехать, и там все равно никого нет, одна челядь.

Эльгу обдало жаром: он как будто ее мысли чует! Неохота ему, как же!

– И не стыдно тебе… – ответила она на то, что он на самом деле имел в виду, притом сама смущаясь показать, что поняла его.

– Так не было ж ничего! – Он глянул на нее с явным сожалением.

– Ты полез ко мне под подол! – сердито прошептала она, устыдившись своего молчаливого потворства. – А если бы я тебя не остановила?

– Попробуем заново?

– Мы не должны… – начала Эльга и осеклась: а то он сам не знает!

Мистина лишь глубоко вздохнул, будто пытаясь этим вздохом измерить всю глубину противоречия между его влечением к жене побратима и своей честью, что не допускала такого посягательства на честь Ингвара.

В пору дерзкой юности, лет восемь назад, он сделал ребенка челядинке, с которой обычно спал его отец. Кстати, мальчик получился. Но в шестнадцать лет бурление крови заглушало в нем голос разума и совести, и ведь то была просто челядинка. За полтора года до его женитьбы в Киеве много шума наделало головное дело[22]: боярин Осока ударил ножом жену молодую, а на Мистину кивал как на виновника своего бесчестья. Нехорошо вышло, и бабу было жалко, но старого мужа молодая жена – чужая корысть.

Иная стать – Эльга, водимая жена его побратима, с недавних пор – княгиня руси. Он желал ее с первой встречи, забавлялся, заставляя ее думать о том же, но сам не думал, что когда-нибудь дойдет до дела. Все его поползновения до сего дня были всего лишь шуткой. Вздумай Эльга в первые годы замужества сделать шаг навстречу – он сам отказался бы от этого дара, бесчестящего князя.

Три года назад Мистина поступил, как и подобает верному побратиму: раздобыл для князя невесту, привез и теперь служил госпоже и оберегал ее наравне с прочим имуществом и достоинством Ингвара. Тогда она была просто девой – пусть очень знатной и красивой. И все эти три года была просто женой, живущей при муже.

Но в последний год что-то изменилось. С весны, когда он увидел, что Эльга догадывается об их замыслах насчет киевского стола для Ингвара и его, Мистины, части в этом деле, но молчит. Понимающе молчит, как мужчина, без бабьих страхов и лишнего любопытства. И чем больше за последний год в нем росло уважение к ее уму, тем почему-то настойчивее делалось и желание. И теперь его представления о допустимом и запретном словно раздваивались: он отчетливо понимал, как должен, а как не должен поступать, и в то же время убежденность эта вдруг утратила над ним власть.

Он осознал, что с некоторых пор говорит с Эльгой так, как будто она сама по себе – как сам по себе живет мужчина. Это удивляло его, даже приводило в растерянность. Никогда раньше он не смотрел так на женщину и теперь не мог уместить в душе это странное отношение – для него там не находилось подходящей емкости. За всю свою жизнь он знал только двух человек, с которыми по-настоящему считался и потому стремился быть с ними честен, – отец и Ингвар. Теперь к этим двум мужчинам прибавилась женщина, и Мистина не знал, как с этим быть.

Глубокая тишина в избе давила на обоих, Эльга жаждала нарушить это тяжкое молчание, но ничто не шло на ум. Кроме испуга от мысли, как далеко зашло дело. Их двойное свойство позволяло близость, какая и многих других толкает на блуд между деверями и невестками. Но там, где в простой семье дело кончится, может, бранью и дракой, раздор в семье княжеской мог привести к гибели державы. Эльга сама сделала свой выбор – дважды, сначала дома в Варягине, потом здесь, в Киеве. Она выбрала Ингвара и ту державу, которую создавал их брак. Но чем более явно она по слабости своей поощряет устремления Мистины, тем сильнее подрывает его преданность Ингвару. А значит, мощь своей державы, и без того едва встающей на собственные ноги. И ради этого она бежала из плесковских лесов, оскорбила чуров, погубила Князя-Медведя? Чтобы позволить Свенельдову сыну искать дружбы ее бедер?

Золоченый шлем на столе, ярко блестящий под свечой, будто упрекал их, напоминая о доверии, что оказано князем Мистине… им обоим.

Вдруг ей пришло в голову: понимает ли Ингвар, как и чем рискует, на всю зиму оставляя побратима в Киеве со своей женой? Только ли своей честью мужа? Или гораздо большим?

И от мысли о крушении, которое вызовет разлад их союза, Эльгу бросило в холод с той же силой, как недавно в жар. Это было так ужасно, что немыслимо даже думать.

– Отнести тебя? – Мистина кивнул на ее необутые ноги, потом на лежанку в другом конце избы.

– Сама доберусь! – Эльга сердито толкнула его плечом. – Ступай отсюда!

Мистина усмехнулся, встал со скамьи и шагнул к двери.

– Домой не поеду, – на полпути он обернулся. – Раз уж княгиня меня гонит… будто пса… – он усмехнулся, намекая на их летнюю ссору, – в гриднице лягу.

Эльга сделала плачущее лицо. Его бесстыдство ее и бесило, и восхищало. Главное, чтобы он видел только первое.

– Ну уж коли тебе без жены дом родной не мил, ложись в гриднице. Сладких снов!

– Смеешься? – Он приподнял бровь. – Среди этих упырей да сладкие сны? Вот если бы…

На лице его более чем ясно отражалась мечта: заснуть в тепле, источаемом женским телом…

– Я сейчас в тебя рушником брошу, – изнемогая, пообещала Эльга.

Почему-то предчувствие наслаждения на его лице колебало ее решимость даже сильнее, чем собственное влечение к нему.

– Чулком? – оживленно предложил он: рушника у нее под рукой не было. – Давай?

Готовая на все, лишь бы отделаться от него прямо сейчас, Эльга стянула серый вязаный чулок и швырнула в него. Но неудачно размахнулась и не добросила.

– Второй! – приказал он, будто отроку, мечущему сулицы в цель.

Такой голос Эльга у него постоянно слышала на дворе во время учения отроков. «Выпад – отход! Выпад – отход!»