Елизавета Дворецкая – Княгиня Ольга. Пламенеющий миф (страница 9)

Этому же вопросу посвящена статья Николаева Сергея Львовича «К этимологии и сравнительно-исторической фонетике имен северогерманского (скандинавского) происхождения в «Повести временных лет»»[16]. Здесь рассматривается вероятная этимология имен варягов из ПВЛ (текста легенд и договоров с греками, то есть имена князей, послов и прочих) и новгородских берестяных грамот. Большинство из этих имен не принадлежит ни одному из известных северогерманских языков. По-видимому, они отражают фонетику особого северогерманского диалекта, на котором в конце I тысячелетия говорили местные («русские») северогерманцы, составлявшие основную часть «скандинавской» дружины южнорусских (киевских) князей до XII века. Фонетика «варяжских» имен указывает на раннее отделение «русско-варяжского» диалекта от прасеверогерманского ствола. Автор статьи предлагает гипотезу, согласно которой «русско-варяжский» диалект – язык выходцев из Скандинавии (возможно, из Швеции), переселившихся в Восточную Европу задолго до Рюрика, когда фонетика северогерманских диалектов была близка к прасеверогерманской. «Русско-варяжский» диалект сберег некоторые архаические черты, не сохранившиеся в остальных северогерманских языках. Отделение диалекта «русских варягов» от прасеверогерманского предпочтительно отнести к VI–VII вв. н. э. На относительную изоляцию «русско-варяжского» диалекта может указывать и ряд имен, имеющих прозрачную этимологию, но не отмеченных в скандинавских языках или известных только из рунических надписей (Гунастр, Въиск, Егри, Етон, Истр, Клек и т. д.). Интересующие нас имена Олег\Ольга автор относит к категории «имена скандинавского происхождения, преобразованные по законам развития позднепраславянской диалектной фонетики» и реконструирует в следующих формах:

Ольга

Ранне-ПС *ĕlĭgā > праслав. *elьga > вост. – слав. Olьga.

Напомним, что именно в форме «Эльга» записал имя нашей героини Константин Багрянородный, сам слышавший, как ее называет ее собственное окружение.

Олег

Ранне-ПС *ĕlĭgŭ > праслав. *elьgъ > вост. – слав. Olьgъ. Это имя восходит к ПСГ *hailiǥaR, формально совпадающему с прилагательным *hailǥaR ‘посвященный богам, святой’. Имена др. – швед. Hælghe, др. – дат. Helghi, др. – сев. Helgi восходят к ПСГ «слабой» основе *hailgē.

Итак, что мы видим? Вполне естественно, что за несколько поколений жизни в славянском окружении уроженцы скандинавских стран не только выучили славянский язык, но и родной их язык, на котором они продолжали общаться между собой, изменился под этим влиянием. И этот «русско-варяжский» диалект отделился от общего ствола германских языков еще в VI–VII веках нашей эры. Но у диалекта должны быть носители. Получается, был какой-то народ, условно «варяги», северные германцы по происхождению, еще за двести-триста лет до условного Рюрика переселившиеся в Восточную Европу? Соблазнительно увидеть в нем ту самую «русь», переселившуюся на земли восточных славян «всем своим родом», ввиду чего она не найдена ни в каких других местах. Но и на Руси не найдено какой-то археологической культуры, которую можно было приписать этому народу в период с VI по VIII–IX век (когда следы пребывания скандинавов фиксируются уже отчетливо). Разве что камерные погребения, но они появляются позже.

Так что речь идет не о народе, а о прослойке торгово-ремесленно-военного рода занятий, еще до Рюрика тянувшейся через Балтийское море. Следов пребывания скандинавов на Руси VI–VII века пока не найдено, но в Старой Ладоге они зафиксированы со второй половины VIII века – то есть они появились за полтора-два века до рождения Ольги! И если какие-то вожди с дружинами оседали в северной Руси еще с той поры, то к моменту появления на свет Ольги они жили среди славян уже поколений восемь или десять. Они могли сохранять свои древние династические имена (уже в ославяненной форме), они поддерживали тесные связи со Швецией (об этом говорит большая близость, почти идентичность, материальной культуры), но если бы им сказали, что они-де норманны, они бы, наверное, удивились. Они не считали себя шведами или норвежцами, как потомки английских переселенцев через сто лет жизни в Америке уже не считали себя англичанами, хотя и говорили по-английски. Скорее всего, потомки шведских переселенцев на Руси считали себя русью. Вожди этой руси, жившей в узлах стратегических путей и хоронившей своих покойников в камерах с богатым погребальным инвентарем, вполне могли заключать между собой династические союзы. Их материальную культуру мы, благодаря археологии, представляем себе относительно неплохо. С языком кое-что проясняется. Кто они были этнически – без родственных связей с местными жителями они едва ли смогли бы столь серьезно здесь укорениться. Именно эти земли они считали своей родиной и здесь строили державу, сообразно местным условиям (географическим и общественным), независимо от того, как эти же государствообразующие процессы шли на их старой заморской родине.

Ну а как же «неведомый незнатный варяг» на роль отца Ольги? Трудно сказать, откуда эта фигура появилась в литературе XVI века. Я не исключаю здесь влияние фольклора и литературной моды. Василиса Прекрасная, купеческая дочь, при помощи некой «безродной старушки» знакомится с царем, тот влюбляется с первого взгляда и немедленно объявляет Василису своей женой. Сюжет типа «Золушка» принадлежит к наидревнейшим, архетипичным сюжетам о перемене общественного статуса молодежи с низшего на высший, неполноправный статус на статус взрослого человека, имеющего право на вступление в брак. И этот сюжет продолжает сохранять привлекательность по сей день. Из современных «Степенной книге» аналогий можно вспомнить «Повесть о Петре и Февронии Муромских», созданную тоже в XVI веке. Там тоже действует «мудрая дева» низкого происхождения, при помощи своего ума добивающаяся брака с князем, представителем высшей власти. Ну а чем ниже исходное общественное положение девы, тем ярче художественный эффект от ее возвышения: здесь архетип «возвышение младшего» соединился с вполне осознанным приемом нарождающейся литературы. У этих двух первых в русской литературе «любовных романов», созданных примерно в одно время, досвадебная часть сюжета совпадает если не по ходу, то замыслу. Отсутствие сведений о родителях Ольги могло подтолкнуть авторов поздних версий к выводу, что это были незнатные люди, а дальше архетипическая схема сама предложила сюжет, популярный в эту эпоху.

Ну а почему Ольга все же не могла быть дочерью безвестных родителей? Может, все-таки могла?

На этот вопрос надо ответить отрицательно: нет, не могла. Но обоснование этого короткого ответа получится довольно длинным – для этого нам придется сделать отступление и рассмотреть проблему, а что, собственно, за люди были князья в древности?

Природа княжеской власти в раннем средневековье

Вопрос это сложен, а главное, наукой к нему не сразу был найден правильный подход. Во множестве научных трудов и пособий «роль и функции князя» рассматриваются на материалах всего средневековья разом, сведения, относящиеся к XI–XII веку, машинально распространяются и на более раннее время. А это неверно. Княжеская власть могла иметь как минимум два различных вида, два принципиально разных источника, которые определили принципиальную разность ее сути и содержания. Условно говоря, княжеская власть «до Рюрика» и «после Рюрика» – это два совершенно разных явления, и разница не просто во времени и не в том, что с условным Рюриком на славянские земли пришла новая династия.

Князь «после Рюрика» полностью заслонил в наших глазах своего предшественника. Если задать поиск картинок на запрос «славянский князь» (или даже «князь Кий»), то получишь массу изображений мужчин в полном воинском снаряжении. В общем представлении князь – это в первую очередь воин, предводитель дружины и народного ополчения. Художники одевают в броню даже Кия, только на том основании, что он считается первым полянским князем, хотя в легенде о нем о военных делах нет ровно ничего. Стереотип устоялся. Снова откроем роман Семена Скляренко «Святослав»:

«Тому, кто никогда раньше не бывал в Золотой палате, сперва казалось, что это встали с лавок и стоят вдоль стен какие-то великаны, богатыри. Но на лавках обычно, когда входил князь, сидели воеводы и бояре, а оружие на стенах принадлежало покойным киевским князьям. Тут висели доспехи первых киевских воевод: железный, клепанный такими же гвоздями шлем без забрала, который когда-то носил Кий, его щит и топор и такие же шлемы и топоры воевод-князей Щека и Хорива. Среди всего остального выделялись шлем и броня князя Олега – каждый мог видеть, что покойный князь был необычайно высок, широк в груди и достиг великой славы, ибо и шлем и броня, как и меч и щит его, сверкали золотом и серебром и были усыпаны драгоценными камнями. Недалеко от этого оружия висели доспехи князя Игоря, его броня и щит были в нескольких местах пробиты мечом…»

Не станем цепляться к достоверности описания материальной части – роману все-таки уже семьдесят лет. Главное – и Кий, и его братья описаны как «князья-воеводы», и от них остались доспехи как доказательство их ратной доблести. В этом смысле они стоят в одном ряду с Олегом и Игорем, между ними нет никакой принципиальной разницы.