Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 57)

Из Волоцка их увидели издали, но не сразу смогли понять это удивительное зрелище. Пожалуй, решили бы, что приближается хазарская дружина, если бы не малое число всадников при большом числе лошадей.

Провожавший их дозорный Улава уехал вперед, и когда Кожан поднялся по тропе от берега к воротам городца и въехал внутрь, Улав ждал его у входа в обчину. В городце было тесно: везде лошади, сани, люди. Увидев это, Кожан сразу понял: их лошадей придется сразу отсылать дальше, к Сюрнесу, здесь их некуда ставить.

Придержав коня, он осторожно спустился с седла – в последние два года ему ездить верхом не приходилось – и вежливо поклонился Улаву. Что-то было не так – Улав был каким-то не таким, как ему помнилось, Кожан не мог сообразить, в чем дело, и от этого чувствовал себя как во сне. Да и странно было после двух лет, когда вокруг были одни и те же поднадоевшие вилькайские рожи, очутиться в окружении множества новых людей.

– Здравствуй, конунг! Хейль ду!

Впервые за два года Кожан вслух заговорил на языке русов – до этого он мог пользоваться им лишь в мыслях. В стае были и другие юные русы, кроме него, но там было принято общаться только на славянском языке. И от звуков первого своего языка, языка своих отца и матери, Кожан вдруг опять почувствовал себя тем, кем был до прихода в стаю. И сообразил, что не так – Улав конунг как будто стал меньше ростом, хотя вид имел по-прежнему величественный и уверенный.

– Я привел к тебе лошадей и пленных, мы, стая Медведя, захватили их в бою с хазарами. Мы уничтожили тот отряд, ни один человек не ушел от нас. Мы просим тебя помочь отослать коней в Сюрнес на сохранение, а пленных мы передаем тебе, только просим, если ты предпочтешь оставить их себе, выплатить нам их стоимость, как за обычных челядинов.

Вымолвив все это, Кожан замолчал, переводя дыхание. Ему хотелось сказать много; он вроде бы и сказал много, но в то же время ничего не сказал. Как они готовились к ночной схватке, не позволяя себе волноваться, как он метко выстрелили в того хазарина у ворот, а потом в другого – который выскочил из избы, гонясь за Лысухой, и зарубил бы его своим длинным мечом, если бы Кожан не выпустил стрелу ему прямо в горло… Как он рад, что стоит сейчас перед конунгом и пришел не с пустыми руками…

Улав конунг слегка прищурил глаза, глядя на него, и на его суровых устах появилась сдержанная, но искренняя улыбка.

А еще Кожан видел в его глазах легкое изумление, но не знал, к чему его отнести. Нравится конунгу его вид или наоборот?

– Если я правильно тебя понял, ты пришел ко мне как вестник победы.

– Это так, конунг! – выдохнул Кожан и расправил плечи. – Хазары захватили весь Жабче Поле, а мы ворвались туда и разбили их.

Глядя Улаву в глаза, он глубоко дышал от волнения, не в силах выразить вопрос, который больше всего его мучил. «Я все сделал правильно? Я не осрамил… нас?»

– Рад это слышать. Только не знаю…

«Что?» – одними глазами спросил Кожан.

– Дозволено ли по вашим обычаям… Могу ли я сейчас назвать тебя сыном?

Серые глаза Улава смеялись. Кожан не смог удержаться – огромная радость вспыхнула в нем, улыбка расползлась на всю ширь лица, а в глазах выступили слезы. Стыдясь, что не может с собой справиться, он зажмурился, почувствовал, как Улав конунг обнимает его, и ткнулся лицом ему в плечо, надеясь, что его слез никто не заметил…

– Я велел найти тебе и твоим людям какую-нибудь клеть, – сказал Улав конунг. – Вы ведь переночуете здесь?

Никто не говорил Кожану, как скоро он должен вернуться в стаю, но уж одну ночь-то он и прочие вилькаи, после целодневного пути, могли провести в Волоцке. Однако не это, а то, как конунг произнес «тебе и твоим людям» наполнило его душу блаженством. «Своих людей» имеет вождь, человек, обладающий властью и влиянием. Сказав так – пусть десять вилькаев были под его началом лишь на время поездки, – Улав назвал его если не равным себе, то находящимся на пути к этому. Кожан родился, чтобы стать вождем, и сейчас, когда сам Улав его таковым признал, он как будто родился еще раз.

Переночевать в Волоцке Кожан хотел и по другой причине – любопытно было послушать, что скажут пленные. Поначалу Кожан не надеялся, что и здесь найдется кто-то, способный с ними объясниться, но оказалось, что одно лето назад в дружине Улава завелся некий Родульв Булгарин, родом из булгарских русов, из города Булгара на среднем Итиле, по каким-то своим причинам покинувший родные края и прибившийся к Улаву. Он хорошо знал язык булгар, схожий с хазарским, и охотно взялся перевести пленным вопросы Улава.

Привели их в обчину, где жил Улав с ближней дружиной; от такого множества чужих людей местные старейшины убрали чуров в свои укладки, в очаге горел огонь, дым тянуло в оконца и открытую дверь, но в обчине висело марево. Тем не менее народу набилось столько, что не протолкнуться – всем хотелось узнать хоть что-то о враге, с которым предстояло вскоре встретиться, и теперь к этому впервые представилась возможность. Улав конунг занял почетное место у очага, где на общинных пирах сидит глава рода, а Кожан встал у него за спиной, будто некий живой чур. Зато отсюда ему все было хорошо видно и слышно. Он почти касался спины Улава, видел прямо перед собой его голову в куньей островерхой шапке, крытой полосатым сине-зеленым шелком; длинный конец шапки был украшен серебряным узорным наконечником и лихо загнут набок. Так носили шапки свеи в богатых поселениях на озере Лёг, а Сюрнес мог гордиться тем, что все известное у конунгов Свеаланда доходит до него не позднее следующего лета. Кожан видел, что седины в отцовской бороде стало больше за эти две зимы, да и в целом он стал видеть его как-то яснее, чем в детстве. От непривычной близости к отцу сильно билось сердце. После двухлетней разлуки Кожан ощущал присутствие отца совсем по-другому. Улав всегда был добр к своему единственному наследнику, но раньше Кожан был ребенком. Теперь изменилось нечто важное, нечто в нем самом. Он заметно вырос, хотя еще уступал отцу в росте, и голос его утратит детскую звонкость. Но главное, за эти две зимы он заметно приблизился к тому мужчине и вождю, которым ему предстояло стать; этого еще не произошло, но теперь Улав ясно видел в нем это будущее, уже довольно близкое. Иное, уже почти равное отношение сказывалось и во взгляде его, в каждом слове, с которым он обращался к Кожану. Зная, что сына сейчас не следует называть настоящим именем, он обращался к нему просто «дружище», и каждый раз при этом Кожан поджимал губы, чтобы подавить невольную улыбку.

Первым в обчину привели самого знатного из пленников. Роскошный кафтан с шелком с него сняли еще в Жабчем Поле и отдали Долгенько в возмещение ущерба; да и куда вилькаям пришелся бы шелковый кафтан? Взамен Долгенько выдал хазарину потертый кожух, молвив что-то вроде «дед Горюнец все одно помер». Мужчина хазарин был крупный, широкогрудый, и кожух деда Горюнца на нем не сходился. Но даже в этом жалком кожухе и в нынешнем жалком положении хазарин, лишенный оружия и пояса, сохранял замкнутый и весьма надменный вид. Смуглое продолговатое, даже вытянутое лицо с высоким лбом, большие темные глаза, густые черные брови, мясистый подбородок, который не скрывала полностью небольшая бородка, бывшая чуть светлее темных волос. На скулах вспухли желваки от недосыпа и прочих испытаний последних дней.

Родульв Булгарин на булгарина был не сильно похож: такие же золотистые волосы и борода, как у всех варягов, в ухе серебряное колечко, на шее сразу два серебряных «молота Тора» – один на гривне, другой просто на ремешке. Он задал несколько вопросов пленному, что-то переспросил и засмеялся.

– Он не хазарин, он буртас. Язык у них другой, но объясниться мы сможем. Зовут его Санар сын Хаснара, он из рода Чараш-бия.

– Расспроси его, кто возглавляет весь этот поход, какая была к нему причина и какова цель.

Об этих вещах пленный не считал нужным умалчивать. Родульв едва успевал переводить.

– Он говорит, что буртасы вовсе не хотели идти в этот поход, что это все ясы виноваты. Есть один бий, он сам из ясов, его зовут Азар, это он подбивал всех идти на русов. Русы убили его брата в той весенней битве на Итиле, вот он и пожелал им отомстить. А буртасы вовсе не хотели, они уже сталкивались с войском русов, тоже весной. Они видели их вождя – это человек-гора, огромный, как дуб. Близ переволоки он бился с Большим Байсаром… это был их знатный воин, тоже огромный, как гора, его не могла носить лошадь и он ездил верхом на верблюде… Но тот вождь русов превосходил его ростом и силой и убил его на поединке, а потом отсек ему голову и выпил кровь его сердца, так что теперь вся сила Большого Байсара перешла к нему. Только глупец захотел бы снова сразиться с таким человеком, а он, Санар, не глупец. Но Азар-тархан заставил их идти, сказал, что они… – Некоторое время Родульв вслушивался в поток речи. – Бранился сильно, в общем. Или это он сам бранится, называет того тархана «маймуни» – это значит… э, очень сильная и оскорбительная брань.

– Значит, тот Азар возглавляет поход?

– Да, и с ним воеводы из города… он не помнит, что за город, но он где-то на западе… от переволоки, короче, на пути от Дона к этим местам. Я думаю, он говорит про Тархан-городец на Упе. Между Сюрнесом и Булгаром других русов нигде больше нет, только там. Они на стороне хазар, он говорит… Ну еще бы – это старая хазарская область, я там бывал. Хазары сами там не жили, но переселили туда своих данников из славян, чтобы они работали на волоках, а в Тархан-городце собирают для них мыто со всех проезжающих. И они же, эти русы, уговорили идти с ними вятичей с Оки. Там собрали ратников. У вятичей есть свой воевода, Санар не помнит его имени, но сам хакан-бек прислал ему шлем, меч и доспех.