Елизавета Дворецкая – Хазарский меч (страница 34)

– Будь жив, Ёкулевич! – Воин с серьгой кивнул. Голос у него оказался весьма низкий и живой, и это придавало значительности облику, который без того показался бы простоватым. – Помнишь меня? Я Заволод, Долговеков сын, Вратимиров сестрич. Поезжайте за мной, к князю провожу.

– Будь жив! – Ярдар и правда его вспомнил, когда тот назвал себя. – Как он?

– Да здоров покуда. И даже, знаешь, – Заволод обернулся и подмигнул, – прямо скажем, ждал тебя!

Живой, свободно льющейся речью Заволод напомнил ему Ольрада.

– Ждал меня? – Ярдар не поверил. – Как же так? Я не упреждал.

– Может, в воде увидал, может, мхи навьи ему нашептали, а только он еще с лета сказал: будут у нас, дескать, вести из Тархан-городца.

Вершина горы, где стояло городище, представляла собой почти сплошной камень, покрытый слоем земли менее локтя глубиной. Довольно обширная, она вмешала с десяток дворов, где жили потомки князя Вятко, и две длинных обчины. С одного краю, где был самый крутой обрыв, стояло огражденное кругом из камней святилище: три дубовых идола и жертвенники перед ними. Выкопать в скале подпол, как это делали в Тархан-городце, было нельзя, подклет ставили на поверхность, и оттого здешние избы казались непривычно высокими, не то что у северян, где дерновые крыши жилищ, бывало, едва виднелись над поверхностью земли. Если там к входу приходилось спускаться, то здесь – подниматься по всходцам[36]. Ярдару еще в прежние приезды сюда это казалось очень забавным.

Прослышав о таком госте, Вратимир вышел встречать его на двор. Если чур посреди веси держал границу мертвых, то Вратимир, Истовитов сын, был его товарищем со стороны белого света: таким же крепким и надежным, но только пышущим жизнью. Ярдар не видел его лет пять, но за это время Вратим ничуть не постарел: довольно рослый и полный, он имел румяное широкое лицо, и на первый взгляд только волосы и борода, совершенно поседевшие, напоминали о его возрасте. Над широким лбом волосы, почти не поредевшие, расходились как бы двумя волнами или крыльями. Лоб ровно посередине пересекала длинная поперечная морщина, от одного виска до другого, и тоже слегка изгибалась над глазами, привыкнув повторять все движения бровей. В бороде волосы вились сверху вниз мелкими волнами, напоминая речные струи. Довольно темными оставались брови, огибавшие глазницу длинным полукругом; карие глаза в них сияли по-молодому, и такой же молодой была улыбка, открывавшая целые, ровные зубы, лишь потемневшие, но крепко сидящие на своих местах. Словом, все черты Вратимира жили в полнейшем согласии между собой, вид его веселил сердце еще до первых сказанных им слов, и Ярдар, едва на него глянув, почувствовал себя вознагражденным на малоприятный путь по непогоде предзимья. Не верилось, что настанет время, когда эти глаза погаснут, лицо усохнет, улыбка сгинет, и старший сын посадит старика на сани – «везти к дедам», как это здесь называлось, как поступали по их же собственной воле с одряхлевшими стариками, которые все никак не могли умереть и отправлялись для этого в лес, где грань миров ближе и легче проницаема.

– Будь жив, Вратимире! – Ярдар поспешно сошел с коня – неприлично старшего приветствовать с седла, если тот стоит на земле, – бросил повод Ждану и охотно, почтительно поклонился. – Я к вам с поклоном и с важным разговором.

– Будь жив, сыне! – Вратим подошел и обнял его. – Всегда добрым людям рады.

Вратим был не из тех, чьи мысли и чувства легко угадать, но Ярдар тем не менее отметил, что его появлением жрец и князь ничуть не удивлен. Будто ждал, хотя Ярдар не посылал предупредить о приезде. Так он же жрец, мелькнуло в голове, человек мудрый, сам за сто верст видит… Лишь чуть позже, когда домочадцы Вратима повели приезжих умываться с дороги, Ярдар сообразил: да ведь Амунд с его войском через эти края тоже проходил, и половину новостей Вратим уже знает. А догадаться, что ссора русов с хазарами будет иметь последствия, важные для этих пограничных краев, можно и не будучи самым мудрым мужем земли вятичей.

Здешние бани стояли внизу, у речки, и чтобы не ходить опять туда-сюда через всю гору, приезжие пока ограничились умыванием. В доме Вратимира Ярдара радушно встретила вся семья: сам Вратим, его вторая жена – крепкая и свежая женщина средних лет. Старшие сыновья Вратима, от первой жены были в тех же годах, что мачеха; из них трое жили тоже в Кудояре и пришли поздороваться с гостем. Среди них стоял и Заволод, смотревший на Ярдара с особенным любопытством и ожиданием. Позади старших толпилась молодежь – четверо или пятеро отроков и девиц, но их Ярдару было некогда разглядывать; он лишь отметил про себя, что если в былые его посещения эта ватажка напоминала стайку грибов-боровичков, то теперь поднялась и вытянулась, как стайка молодых березок на лядине.

В нем еще жили впечатления от пути сюда, через каменный лес на склоне; казалось, он, как в предании, прошел через ту темную чащу, что отделяет белый свет от Темного Света. И вот он прибыл на ту сторону, здесь его встречают… вроде люди, но не совсем. Не совсем такие. И от этого впечатления Ярдар не смог отделаться даже после того, как они поднесли ему хлеб, а он его принял, установив тем самым отношения «своих». Сам Вратимир, с его белыми волосами, веселыми карими глазами и дружелюбной улыбкой, казался ему владыкой того света, готовым щедро наделить всеми здешними богатствами отважного путника.

Войдя, Ярдар снял шапку и распахнул кожух; кто-то из отроков забрал его, и Ярдар, выпрямившись, с гордостью оправил свой новый пояс. Он носил его уже четвертый месяц, но так ему радовался, что пояс под кожухом грел его даже под ветром и дождем. Взгляды хозяев тут же метнулись к начищенным позолоченным бляшкам с изображением барса, готового к прыжку; лица слегка переменились, глаза распахнулись – не так тесно общаясь с хазарами, как веденцы и донские люторичи, здешние жители все же могли оценить честь, власть и почет, заключенные в этом поясе.

Вратим сам поднес Ярдару каравай – уже из нового жита, где в верхней корке было проделано отверстия и насыпана соль, а Добраня, его жена, подала ковш меда. Взрослые сыновья – уверенные, осанистые мужи, – взирали на гостя с мнимой невозмутимостью, а молодая поросль не скрывала любопытства. Тем не менее Ярдару сразу стало в этом доме хорошо: от всякого человека и от всякой вещи здесь исходило ощущение покоя и порядка, и улыбка хозяйки говорила, что она готова и к молодому гостю отнестись как мать, если он будет в том нуждаться. Давно потеряв отца, а с ним и единственного человека, чьей мудростью, опытом и разумением он мог пользоваться, не теряя достоинства, Ярдар, для себя самого незаметно, рядом с Вратимиром отдыхал душой.

В ответ Ярдар преподнес подарки дому: бронзовый светильник хазарской работы и сарацинскую чашу – глиняную, но покрытую яркой поливой. У славян такую делать не умели, поэтому сарацинские чаши высоко ценились. Разглядывая ее, даже Вратимир восхищенно охал, потом передал ее женщинам. Снаружи на чаше были нарисованы рыбы, но она была раскрашена и изнутри, причем еще богаче: на стенках узор из каких-то ползучих ростков, а не дне – пляшущая женщина в широком красно-зеленом платье, с длинными черными бровями. Одну руку женщина уперла в бок, а в другой, поднятой над головой, держала кубок на ножке. Разглядывая это диво, хозяйка, девушки, две челядинки взвизгивали и смеялись от восторга.

Сели за стол – сам хозяин, старшие сыновья и Ярдар. Хозяйка и дочери-девушки подавали, а отроки уселись на лавку у двери и оттуда следили за беседой. За едой говорили мало и о самых обычных делах: об урожае на Упе и на Оке, о дороге, о видах на погоду зимой. Шла самая сытая пора: хлеб и овощ убраны, пришло время забивать скот, и только в самом бедном дворе не было на столе мяса. Подали кашу из полбы с репой и говядиной в самолепном горшке с широким горлом и более узким дном, соленые белые грузди, свиной студень, полбяной хлеб, ржаное пиво, пшеничные пироги с рыбой и с лесной ягодой. Ярдар всему этому – после того как хозяин дома покажет пример, а хозяйка настойчиво, три раза, предложит гостю, – воздавал честь; еще приятнее было, что деревянные миски на белую скатерть ставили тонкие девичьи руки.

Незамужних девушек у Вратима в доме оказалось две: одна была его дочь, как раз в тех годах, когда хорошие невесты выходят замуж, и вторая, чуть постарше – сестричада хозяйки. Глядя на них, особенно на Вратимову дочь, Ярдар невольно вспомнил, что сам опять жених. От вида этой девушки среди хмурого предзимья веяло весной – когда впервые чувствуешь запах оттаявшей земли, когда еще в реке у берега хрустят льдинки, но на высоких пригорках уже вылезает молодой лопух, и уже стоит на пороге тот день, когда мир наполнится одуряющим запахом первой листвы, смоченной первым теплым дождем и в лесной чаще раскроются нежные белые цветы, будто жемчужины в зеленых ладонях плотных листьев… Хорошо воспитанная, девушка ни разу не взглянула ему в лицо, не поднимала глаз от стола, двигалась неслышно, и на лице ее с тонкими чертами отражался уверенный покой, полный достоинства и чуждый всякой игривости. У Ярдара сердце билось от волнения, когда он украдкой рассматривал ее светло-русую косу, серебряные колечки на очелье, с тремя обращенными вниз лучами, собранными из шариков зерни – в Тархан-городце такие имелись только у самых старых женщин, видно, от бабок ей достались, – узкую отделку узорного красного шелка на белой вздевалке, короткую низку бус, темно-синих стеклянных и белых хрустальных, с тремя подвесками из старых, потертых шелягов. Да если бы увидели эту девушку те эмиры, при которых чеканили шеляги, отсыпали бы серебра столько, сколько она сама весит. Ярдар знал, что таращить глаза на чужих дев неприлично, старался сосредоточиться на беседе с хозяином, но стоило ей пройти близ стола, как взгляд его сам собой следовал за нею. Трапеза еще не окончилась, а в нем уже окрепло ощущение, что у Вратима он нашел больше, чем искал.