Елизавета Дворецкая – Аскольдова невеста (страница 40)
Свежевспаханная земля не позволяла двигаться стремительно, и противники сближались медленно, словно пробуя каждый шаг. Одному из них оставалось сделать не такое, уж большое количество шагов по земле, а может, и обоим. Станила благодаря большей длине своего оружия имел преимущество: попробовав подойти к нему настолько, чтобы достать мечом, Громолюд гораздо раньше окажется в пределах досягаемости лезвия рогатины. Но Станила не торопился. Сделав по пашне несколько шагов, он остановился, упер древко рогатины в землю и принялся перебрасывать ее из одной руки в другую. При этом он пристально смотрел в лицо противнику и полуразборчиво тянул что-то. Ближние ряды различали отдельные слова:
Он все бормотал, впиваясь тяжелым взглядом в глаза Громолюда, движение рогатины из руки в руку приковывало внимание, завораживало. Громолюд знал, что противник попытается его заворожить, но не ожидал, что эти чары будут настолько сильны. Взгляд Станилы казался пустым, невыразительным, но при этом таким давящим, словно из его глаз с расширившимися зрачками смотрела сама пустота, сама бездна…
И Громолюд уже будто видел перед собой Чашу Забвения, которую подносит душам Темная Мать, уже готов был безропотно отпить из нее; он почти забыл, кто он, где он и зачем стоит на пашне с щитом на одной руке и мечом в другой. Ноги и руки цепенели, точно связки в них размягчились, жилы ослабли, плоть отделилась от костей, как у трупа… А Станила все тянул свое заклятие, все более неразборчиво, но, чем менее внятно он произносил слова, тем мощнее оно действовало и быстрее лишало противника сил.
— Эй, княже! — Воевода Путило первым опомнился и понял, что происходит. — Отец Перун с нами! Вышнего Ратая призови, темной Мары чары отринь! — И с гулом ударил обухом собственного топора по умбону щита.
Имя Перуна, железный грохот отчасти ослабили силу заклинания и пробудили сознание Громолюда. Поняв, что едва не погиб еще до первого удара, он встряхнулся и бросился вперед, желая одного — не дать сыну Марены продолжать ворожбу. Путило досадливо и негодующе крякнул, смоляне загудели. Пользуясь своим длинным щитом, который позволял ему достаточное время продержаться под ударами рогатины, Громолюд мог бы вытеснить противника к краю поля, вынудить его одной ногой ступить за черту пашни, а там просто зарубить побежденного. Но он, боясь возобновления ворожбы, превращавшей его в труп еще до смерти, резко пошел на сближение. Бегом, стуча коленями в мешающий длинный щит, размахивая мечом, он подскочил к Станиле и ударил сверху, целя в незащищенную голову. Но Станила ловко отпрыгнул и сам нанес удар рогатиной, норовя уколоть смолянского князя в правый бок. Тот снова широко взмахнул мечом, но не достал врага и сам с трудом ушел от острия более длинной рогатины, отбив его краем щита, однако Станила ловко перевернул древко и его концом мощно толкнул в щит Громолюда. От толчка Громолюд сделал шаг назад, а Станила тут же ударом с широким замахом, будто лопатой, попытался достать лезвием рогатины голову противника. Поднять тяжелый щит смолянский князь не успел бы, поэтому просто присел, прячась за ним, как за тыном. И в это время Станила сильно пнул по щиту, за которым укрывался от него противник, и Громолюд упал.
Над толпой пролетел общий вскрик. И раньше ход поединка сопровождался оханьем, выкриками, повизгиванием женщин в мгновения опасных выпадов, но теперь, когда один из бьющихся оказался на земле, люди завопили, думая, что все кончено.
— Перун, Перун! — взывал воевода Путило, будто ждал, что сам Отец Громов немедленно спустится с небес и придет на помощь.
— Перконс! — вторили ему мужчины из «своей голяди», подвластной Громолюду.
Однако за большим щитом того было не так легко достать; прикрываясь им, князь Громша пытался выиграть несколько мгновений и подняться, но рыхлая распаханная земля не давала твердой опоры. А Станила тем временем взялся за древко обеими руками и нанес мощный колющий удар сверху вниз, и сама тяжесть рогатины, летящей к земле, помогала силе его рук. Пробив щит, острие рогатины вонзилось Громолюду в левое бедро. Надавливая на древко, Станила в прямом смысле приколол противника к земле, еще нажал, упираясь коленями в щит. Одолевая сильную боль, Громолюд еще пытался высвободить правую руку и рубануть мечом, но Станила, выпустив рогатину, вцепился в запястье противника и сжал его с такой силой, что кости затрещали и стали ломаться, а Громолюд, не выдержав, отчаянно закричал от боли и сознания бессилия и безнадежности. Меч выпал, канув лезвием в рыхлые комья, а Станила отшвырнул щит и уселся на грудь Громолюда, придавливая коленями руки противника и не давая тому шевельнуться. Кровь мощным потоком лилась из пробитого бедра, и вспаханная земля, истощенная недавно отданным урожаем, жадно глотала живоносную жидкость, стремясь восстановить растраченные силы.
Вытащив нож, Станила точным ударом вогнал его в грудь Громолюда, прямо в сердце, отдавая тем самым поверженного противника Марене.
— Благодарю тебя, Темная Мать! — хрипло крикнул он прямо в землю, орошенную кровью убитого, и его негромкий от усталости голос коснулся слуха каждого из стоящих на Вечевом Поле.
И каждый ощутил, как где-то глубоко под землей, в неведомых темных пределах Нави, сама Тайноликая Древняя Мать подняла свое черное лицо с сияющими звездными очами и улыбнулась тому, кто порадовал ее желанной жертвой.
А Безвида сбросила с головы платок и торжествующе захохотала. Растолкав толпу, она вышла на поле, приблизилась к противникам, на ходу снимая с пояса железный серп, который носила как знак своей службы Владычице Лунного Серпа. И прежде чем люди успели опомниться, она схватила за волосы голову бездыханного тела, запрокинула ее и ловким движением полоснула серпом по горлу так, как опытная жница срезает пучок колосьев, зажатый в руке. Не обращая внимания на возмущенный, полный ужаса вопль потрясенной толпы, она уверенно продолжала свою жуткую работу, перепиливая шею Громолюда, пока волхвы не выбежали на поле и не оторвали ее от тела.
— Он мой! — возмущенно вопила Безвида, отмахиваясь окровавленным серпом, но двое крепких мужчин держали ее руки и не давали задеть кого-нибудь. — Темная Мать взяла его, он мой! Марена приняла жертву, обещание исполнено! Теперь никто не в силах противостоять тебе, сын мой, ибо за тобой — Темная Мать!
— Погоди, женщина! — строго осадил ее Веледар. Он едва не опоздал, не ожидая, что служительница Лунной Волчицы так поспешит завладеть добычей. — Не жертвенный баран перед тобой, но мужчина и воин, князь, внук Перунов! Погиб он достойно и кровью своей родную землю освятил. И мы ему положенную честь воздадим, а боги и предки примут. Гой еси вы, деды и прадеды! — Встав над телом, он вонзил в рыхлую землю свой посох, как ствол Мирового Дерева, и поднял руки к небесам: — Старшие во роду нашем, щуры и пращуры рода! Поспешите, посланцы Вещего Бога, встретить душу павшего внука Перунова, Громолюда Удачевича, и возвести его в Свет Ирийский, в полк Перунов, на сречу с родом небесным, и поведите его ко благу перерождения в роду земном, и сотворите ему по делам его вечную память! Гой![29]
— Гой! — закричали смоляне, немного опомнившиеся за время, пока старший волхв произносил разрешающий заговор.
И в это время Велем, как и все захваченный происходящим на поле, ощутил, что девушка под паволокой, которую он все это время держал за руку, молча заваливается наземь. Едва успев подхватить ее, он одернул край покрывала и с трудом удержался от того, чтобы поднять его и посмотреть — жива ли. Но поднимать паволоку на глазах у множества людей было никак нельзя, и он торопливо поднял девушку на руки, чтобы унести отсюда.
Ладожская дружина заволновалась, стала расчищать дорогу, и Велем понес Красу с пригорка. Но, когда он был уже внизу, перед ним вдруг предстал Станила.
Даже Велем, будучи далеко не робкого десятка, содрогнулся и крепче прижал к себе девушку, столкнувшись с сыном темной богини. Разлохмаченный, залитый кровью противника, с дико горящими глазами, Станила, с его шрамом через все лицо, сейчас выглядел еще более жутко, чем обычно. Если Безвида была Кощной Матерью, то он казался самым жутким из подчиненных ей упырей.
— Стой! — хрипло произнес он, загораживая Велему дорогу. — Куда ты ее понес?
— Не твое дело, — злобно ответил ладожанин. — Дай пройти, чего встал?
— Никто не смеет уходить. — Станила не тронулся с места, уперся в землю своей окровавленной рогатиной и приобрел твердость Мер-горы. — Никто не уйдет. И Ог… Огнедева не уйдет, пока моя победа не будет… признана всеми людьми и богами.
Имя Огнедевы далось ему с трудом, а безумные глаза не отрывались от девичьей фигуры, почти неразличимой под непрозрачной паволокой. Видны были ноги в узорных черевьях, рука с тонкими пальцами, на которые надели несколько серебряных перстней, выпал и свесился кончик рыжей косы… Взгляд Станилы не отрывался от этого кончика, и Велем попятился. Ладожане плотно обступили его, готовые отстаивать свою Огнедеву, Белотур подошел и встал рядом, держа руку на Рукояти меча. После увиденного людей трясло, и то, что победитель Станила первым делом устремился к Огнедеве, еще сильнее всех встревожило. Уж не считает ли он и ее своей Добычей?