Элизабет Уилсон – Играя с огнем. История Марии Юдиной, пианистки сталинской эпохи (страница 7)

Любопытно, обсуждали ли Бахтин и Юдина применение музыкальной полифонии и ее правил в других дисциплинах? Основная полифоническая теория Бахтина была развита в его работе о Достоевском, которую он начал писать в Витебске и опубликовал в 1929 году. Понимание полифонии у Бахтина основывалось на уникальной способности Достоевского представить галерею персонажей, каждый из которых автономен и самостоятелен в мыслях, словах и действиях, свободно играет свою роль и взаимодействует с другими, создавая в конечном итоге единую духовную картину. Читатель может обойтись без объективных описаний, мнений или суждений автора. Лев Толстой, видимо пренебрегающий первичным значением музыкальной гармонии в искусстве, писал в 1899 году в дневнике о полифонии: «Голос должен что-то сказать, но в данном случае голосов много, и каждый ничего не говорит». Такое определение полифонии показалось бы Юдиной и Бахтину совершенно нелепым. Это был период, когда в изобразительном искусстве широко использовали заимствования из музыкальной терминологии: в названиях картин Кандинского упоминались «симфонии» и «импровизации», а Филонов позже изобразил Первую симфонию Шостаковича. Писатель Андрей Белый создал четыре поэтическо-прозаических произведения под названием «Симфонии», написанных между 1902 и 1908 годами.

Сначала целью первого кружка Бахтина было исследование неокантианства, этических и моральных проблем, предмет внимания Марбургской школы. Вскоре их темы распространились на религию и проблемы литературоведения. Участники серьезно относились к своим социальным обязанностям: обучали людей пролетарского происхождения в Невельской трудовой школе, ездили с уроками в близлежащие деревни. Юдина в начале 1919 года принимала активное участие в создании первой в городе музыкальной школы – достижение, которым она по праву гордилась.[58]

Полемические дебаты были в порядке вещей, и на публичных собраниях в Народном клубе имени Карла Маркса в Невеле члены кружка выступали против своих главных противников – марксистов. Участников делили на «товарищей» и «граждан».[59] Эти споры анонсировались и освещались в местной газете «Молот», главный редактор которой Ян Гутман был другом кружка, хотя и редко разделял точку зрения его участников. 3 декабря 1918 года «Молот» сообщил о недавней дискуссии, на которой гражданин Бахтин говорил на тему «Бог и социализм» и о том, как гражданин Пумпянский выступил в защиту религии, критикуя безнравственное отношение социализма к мертвым. Его оппонент-большевик товарищ Ян Гутман якобы ответил: «Мертвые не воскреснут, и заботиться о них не нужно…»[60]

Другие встречи в Народном клубе проходили на такие темы, как «Лев Толстой и его творчество», «Культура и революция». Эти дебаты собирали многочисленных слушателей: в аудитории присутствовало до 600 человек, они активно участвовали в дискуссиях, вступали в ожесточенные споры. Когда Бахтин читал лекцию «Смысл жизни», дискуссия затянулась далеко за полночь, и ее пришлось продолжить на следующий день. Убежденный большевик, художник Гурвич любил полемизировать с членами кружка, хотя обычно проигрывал спор. Интересно, что, пока молодая Советская страна вела гражданскую войну, преодолевала трудности и боролась за выживание, обитатели Невеля были заняты философскими дискуссиями.

При том что Бахтин считался самым уважаемым мыслителем группы, Пумпянский и Каган были не менее востребованы как ораторы и лекторы. Лекции Кагана по философии на Еврейских курсах Невеля пользовались особенно большим спросом, а Зубакин развлекал публику своим актерским талантом и умением сочинять стихи экспромтом. Он, должно быть, производил странное впечатление на население Невеля своими оккультными философскими идеями, хотя его представления о единой братской любви и свободе были не так уж далеки от идеалов коммунизма. Большевики называли его «беспринципным поэтом», а другие критиковали «его сценические выходки».[61] В День трудового красноармейца (12 октября 1919 г.) сообщалось: «Тов. Зубакин с большим жаром читал "Марсельезу" под аккомпанемент местного оркестра».[62]

Юдина обладала незаурядным интеллектом, ее приняли в Бахтинский кружок. У нас нет свидетельств ее выступлений в публичных дебатах, но в камерных заседаниях группы она несомненно участвовала в дискуссиях. Сам Бахтин с большим уважением относился к уму Юдиной, отмечая, что: «…она обладает способностями к философскому мышлению, довольно редкому. Как вы знаете, философов не так много на счете. Философствующих очень много, но философов мало. И вот она как раз принадлежала к числу таких, которые могли бы стать философами».[63] Бахтин отмечал, что и ее отец интересовался философией. «Это был умный и широкий человек, несмотря на свое несколько циническое мировоззрение еще старой докторской интеллигенции, немножко, чуть-чуть, даже какие-то пережитки 60-х годов, нигилизма…»[64]

Увлечение же Марии немецким романтизмом во многом было связано с влиянием Пумпянского. Она могла читать на языке оригинала – как известно, большинство семей местной еврейской интеллигенции знали и использовали немецкий язык. Ранняя любовь Марии к йенским романтикам сохранилась на всю жизнь; среди своих любимых авторов она называла Людвига Тика, Фридриха фон Шлегеля, Новалиса (Фридриха фон Гарденберга), Брентано и Фихте. В философском плане Бахтин говорил о Юдиной: «Она <..> можно сказать, была шеллингианкой <..> отчасти гегельянкой, отчасти только, потому что ее совершенно не интересовала теоретико-познавательная сторона философии, ее не интересовала диалектика».[65]

В летние и осенние месяцы Юдина, Бахтин и Пумпянский вместе совершали длительные прогулки. Из воспоминаний Бахтина: «Невель, окрестности Невеля исключительно хороши вообще, и город прекрасный. <..> Он расположен рядом с целой территорией озер, которые просто чудесны <..> Я излагал начатки нравственной философии, сидя на берегах озера <..> километрах в десяти от Невеля. И даже это озеро мы называли озером Нравственной Реальности. Оно никакого названия до этого не имело».[66]

В 1919 году Юдина вернулась в Петроград, а на каникулы снова отправилась в Невель. Она также посетила Витебск, куда переехали участники кружка. Город превратился в важный культурный центр, во многом благодаря деятельности художника Марка Шагала, уроженца города. Шагал рассматривал революцию как возможность добиться равенства и отменить ненавистную черту оседлости со всей ее несправедливостью. В 1918 году Анатолий Луначарский, начальник Комиссариата просвещения, назначил его народным комиссаром (наркомом) искусств Витебска. Основав местную Школу народного искусства, Шагал не только реализовал свои образовательные цели, но и создал новаторские проекты, которые привлекли лучших русских художников, в том числе относительно консервативного Мстислава Добужинского, художника-авангардиста Эля (Илью) Лисицкого, супрематиста Казимира Малевича и его ученика, младшего двоюродного брата Юдиной, Льва Юдина. Шагал был движущей силой Школы, Малевич отвечал за создание в 1920 году Уновиса (Утвердителя Нового Искусства), крайне влиятельного отдела современного искусства, где он сформулировал свою теорию абстракционизма, назвав ее «Необъективность». В визионерском понимании Малевича абстрактная живопись должна быть освящена мистическими духовными качествами. Юдина знала Малевича и спустя годы вспоминала, что видела его культовую картину 1915 года «Черный квадрат» в Витебске.

Аналогичный ренессанс произошел и в театрально-музыкальной жизни Витебска. В 1918 году Луначарский санкционировал открытие Народной консерватории в Витебске, куда Пумпянский и Бахтин были приглашены читать лекции по эстетике. Здесь Пумпянский приобрел блестящего ученика – семнадцатилетнего Ивана Соллертинского, знатока романских языков, театра и истории искусства, в конечном итоге выбравшего своей дорогой в жизни музыковедение и позже ставшего художественным руководителем Ленинградской филармонии. Блестящий молодой эрудит познакомился с Юдиной, когда приехал в Невель послушать выступления Бахтина и Пумпянского, еще до их переезда в Витебск. Осенью 1921 года Соллертинский поступил в Петроградский университет, а шесть лет спустя стал неразлучным другом Дмитрия Шостаковича, его доверенным лицом и равным ему по сардоническому остроумию. Он познакомил друга с творчеством Малера, который оказал огромное влияние на композитора.

Тогда же в Витебске появился симфонический оркестр, созданный дирижером Николаем Малько, приехавшим из Петрограда весной 1918 года. В течение следующих двух с половиной сезонов он дал около 250 концертов в Витебске и его окрестностях, затем оркестр был распущен. В 1922 году Малько вернулся в Петроград, чтобы преподавать в консерватории; Юдина взяла у него несколько уроков дирижирования. Будучи главным дирижером Петроградско-Ленинградской филармонии с 1924 года, он стал влиятельным человеком в новой музыкальной среде и первым исполнил ранние симфонические произведения Шостаковича.

Через два года после возвращения Юдиной в Петроград туда переехал из Витебска и Пумпянский, а в 1924 году – Бахтин со своей новой женой Еленой (Аленой). Когда кружок возобновил свою деятельность, Юдина была хозяйкой и участницей многих встреч. Петроград – это город, где Мария Юдина приняла христианство, стала участвовать в церковной жизни, посещала университетские курсы, закончила консерваторию и начала свою профессиональную карьеру. Невель остался для нее городом «детского рая», где развились ее музыкальные таланты и где началось ее интеллектуальное становление.