Элизабет Уайт – Фальшивая графиня. Она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти (страница 8)
Новая администрация Львова немедленно наложила дополнительные штрафы на еврейское сообщество. У Янины и Генри не было денег, чтобы внести свою часть, и поэтому, как тысячи других евреев в городе, Янина пошла на площадь Святой Марии в центре Старого города, чтобы продать свои последние ценности: кольцо и сувенирную перьевую ручку с колпачком из 22-каратного золота. Площадь была одной из красивейших в городе, но сейчас выглядела местом из ночных кошмаров. На страшной жаре там толкались люди – отчаявшиеся мужчины и женщины, пытавшиеся продать свою скудную собственность, – и между ними расхаживали немецкие солдаты, офицеры и эсэсовцы с плотоядными ухмылками. Некоторые как будто специализировались на особом виде товаров: так, Янина увидела человека, все пальцы которого были унизаны обручальными кольцами, и еще одного, у которого были задраны рукава, а на запястьях красовались браслеты.
Янина узнала в толпе приятельницу, жену профессора, пытавшуюся продать какие-то украшения, и встала рядом с ней. К ним подошел немец, заинтересовавшийся товарами Янины, и спросил их цену, а потом предложил половину названной суммы. Гражданские столпились вокруг, наблюдая за торгом. Один из них обратился к Янине на немецком:
– Не продавайте ему. Одна ручка строит втрое дороже.
Немец презрительно хмыкнул и отошел. И тут эсэсовец просто выхватил ручку у Янины и замешался в толпе. Гражданский, советовавший ей не продавать, бросил Янине под ноги несколько злотых и быстро последовал за эсэсовцем. Так, узнала Янина, велись дела на площади Святой Марии.
Голод стал постоянным спутником Янины и Генри. Пайки, которые им полагались, составляли всего 8 % от калорийности взрослого рациона, а покупать можно было лишь немногие разрешенные товары – если те имелись в продаже, – на единственном рынке, с 12 до 16 часов. Но и там евреи подвергались риску нападения немцев или украинцев, которые могли ограбить их или забрать на принудительные работы, откуда многие не возвращались.
К тяготам повседневной жизни добавился еще и тиф, эпидемия которого разразилась в сентябре, после возвращения украинских солдат из немецких лагерей для военнопленных. Голодающие евреи жили в перенаселенных кварталах, что способствовало распространению инфекции. Это добавило немцам желания поскорее «решить еврейский вопрос» в Галиции. В регионе жило больше полумиллиона евреев, и больше ста тысяч из них во Львове. Нацистские власти решили полностью изолировать евреев от остального населения, заперев их в гетто. Не всех, конечно, – сначала надо было провести «выбраковку»[46].
В начале октября Янина стала замечать грузовики, полные евреев, отправлявшиеся на Пяскову гору (Песочную гору) в окрестностях города. По ночам оттуда доносились пулеметные очереди. Однажды она наткнулась на подругу из школы, польку, и сразу обратила внимание на ее изможденный вид. Женщина объяснила, что сбежала из своего дома на Пясковой горе, потому что он находился в паре сотен метров от места казней. Она до сих пор не могла спать, потому что крики и стрельба, которые она там слышала, преследовали ее по ночам.
Облавы на евреев происходили все чаще – под предлогом сбора на принудительные работы. Иногда это оказывалось правдой, но пулеметные очереди с холмов продолжали раздаваться, и домой возвращались не все. Для Янины, как и для других евреев во Львове, каждый день превращался в оценку рисков: можно ли сходить на рынок, навестить знакомых или лучше остаться дома, хотя и оттуда их с Генри могут забрать и обречь на непосильный труд или смерть. Во Львове для евреев больше не было безопасного места.
Люди пробовали разные стратегии, чтобы избежать облав. Однажды Янина пошла навещать молодую пару, которую знала по университету, и была удивлена, когда ей открыла двери седоволосая женщина. Присмотревшись внимательнее, она узнала в ней свою подругу. Та покрасила волосы, потому что ей надо было ходить на рынок и стоять в очередях, и она боялась, что ее, как молодую и трудоспособную, угонят на работы. Некоторое время уловка работала, но однажды она вышла из дома и не вернулась. В тот день эсэсовцы отлавливали пожилых женщин – и, очевидно, не для принудительных работ.
Как и все евреи, которых еще не схватили, Янина пристально следила за грузовиками, на которых разъезжали эсэсовцы и их украинские приспешники. Однажды, выглянув из окна своей квартиры рано утром, она увидела, как такой грузовик подъехал к зданию напротив и оттуда вылезли украинские полицаи, крича, что забирают всех жителей дома на работы. Там в одном из подъездов жил молодой еврейский юрист, инвалид, с молодой женой. Украинцы сочли его непригодным для работы, но забрали его жену. Мужчина уверил себя, что она вернется, – ведь если бы евреев увозили на расстрел, то забрали бы его. В пять часов вчера Янина выглянула опять – мужчина так и стоял у входа в здание, ожидая возвращения жены. В восемь тоже, тяжело опираясь на трость. Утром он по-прежнему был там, но уже не ждал, а горько плакал, привалившись к дверному косяку. Никто не мог заставить его уйти с улицы, поэтому соседи вызвали его родителей, которые пришли и увели сына.
А потом, однажды ночью, в три часа, страх постучался в двери Янины и Генри. Они бросились спешно одеваться; стук становился все громче. Дрожа от страха, Янина открыла. Украинские полицаи протиснулись мимо нее в квартиру и схватили Генри.
– Мы его уводим на работу, – объявили они.
Янина стала уговаривать их на украинском:
– Он учитель, он не годится для физического труда.
Однако они утащили Генри с собой, полураздетого. Янина последовала за ними, исполненная отчаяния и готовая разделить участь мужа. Но когда она попыталась войти в полицейский участок, полицай ее оттолкнул.
– Куда торопишься, – бросил он, – не понимаешь разве, что с ним будет?
Это подтвердило ее худшие опасения, и Янина преисполнилась отчаянной решимости. Она посмотрела полицаю в глаза и осталась стоять на месте. Разъяренный, он крикнул:
– А ну выйти отсюда! – и ударил ее в лицо прикладом винтовки.
Немецкий офицер, входивший в здание, увидел это. Он подхватил Янину и посоветовал ей уйти, но она отказывалась подчиняться. Кажется, это произвело на него впечатление. Пообещав разузнать, что будет с Генри, если она покинет участок, он, наконец, убедил ее отойти на другую сторону улицы. Спустя полчаса офицер вернулся.
– Я договорился, чтобы его ссадили с грузовика, и отправил его в военную пекарню, печь хлеб. Теперь можете идти домой.
Но у Янины, оглушенной ударом в голову, не было сил уйти; к тому же она не поверила словам офицера. Вскоре она увидела, как отъезжает грузовик с другими еврейскими мужчинами, направлявшийся на Пяскову гору. И тут Генри появился в дверях участка в сопровождении двух немецких солдат. Они развернулись и пошли в другую сторону, к пекарне вермахта. Другой солдат подошел и сказал ей, что Генри вернется в шесть часов вечера.
Она все равно так и стояла перед участком. В шесть часов Янина разрыдалась от облегчения, увидев Генри, идущего к ней. Самое удивительное – он нес целый батон белого хлеба, которого они не ели уже много месяцев. Вернувшись в квартиру, Янина обработала мужу ожоги на груди и руках, которые он получил, работая без рубашки в пекарне – его поставили вытаскивать из печи хлеб. Тем не менее, поедая доставшийся им батон, они едва не плакали от благодарности. Эта ирония не ускользнула от Янины, которая заметила:
– Если кто-то тебя годами избивает, а потом вдруг прекращает и подает стакан воды, то сразу кажется чуть ли не богом милосердия, да ведь?
Глава 4
Превращение
Два маленьких чемодана с самыми необходимыми вещами стояли в дверях, готовые к тому, чтобы Янина и Генри отправились с ними в поездку. Было 7 декабря 1941 года, и супруги Мельберг понимали, что им необходимо покинуть Львов. Около 120 000 оставшихся в городе евреев получили 8 ноября приказ переехать в гетто до 15 декабря. Рассказы о том, что там творится, наводили ужас, и даже не из-за страшной перенаселенности и болезней. Чтобы оказаться в гетто, евреям надо было пройти через двое ворот под железнодорожными мостами. Пока они шли там, неся те скудные пожитки, которые им разрешено было взять с собой, немецкие и украинские полицейские обыскивали их, грабили и избивали. Мужчин и женщин, которые выглядели совсем слабыми и больными, хватали и бросали в тюрьму. Тюрьма была переполнена, ближайшие улицы перекрыты, и по ним день и ночь сновали грузовики, отправлявшиеся за город, – они выезжали полными, а возвращались пустыми. С холмов доносился звук непрестанной пулеметной очереди[47].
Даже если они переживут переход в гетто, Янина и Генри знали, что их там ждет. До евреев Галиции доходили новости, что евреи тысячами погибают от голода и болезней в других гетто, учрежденных ранее на оккупированных польских территориях. В одной Варшаве умирало от 4000 до 5500 человек в месяц[48]. Янина и Генри не обладали ни привычкой к физическому труду, ни связями, которые могли обеспечить им рабочую карточку, а с ней и более питательный рацион, а может, даже половину комнаты, чтобы в ней жить, а еще важнее – защиту от массовых расстрелов. Ведь нелогично было бы ожидать, что немцы перестанут убивать евреев, когда сгонят их всех в гетто, где для поиска жертв не придется прикладывать усилий. Янина и Генри следовали обыкновенной логике: пойти в гетто – означает пойти на смерть.