Элизабет Уайт – Фальшивая графиня. Она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти (страница 47)

Согласие генерала лишь подтолкнуло Янину просить больше. Она выдвинула следующее предложение: вместо того, чтобы держать один и тот же контингент рабочих в лагере, вермахт мог бы позволить местным властям устроить ротацию. Пусть рабочие несколько дней строят укрепления, а потом возвращаются к себе на поля, пока другой контингент сменяет их. От этого генерал отказался наотрез, вероятно решив, что вопрос закрыт. Конечно, Янина не собиралась оставлять это так.

С позволением генерала на раздачу обуви, открыток и передач она снова получила доступ в Майданек, правда, только в Поле 5 и по другой дороге, не проходящей мимо остальных отделений. Когда врач вермахта впервые прибыл в Поле 5, Янина уже была там с несколькими ассистентами: раздавала открытки и записывала адреса заключенных и их жалобы на здоровье. Она направила больных и травмированных к немецкому врачу, и тот мгновенно очутился в толпе людей, обращавшихся к нему на языке, которого он не понимал. Тогда Янина представилась ему и предложила назначить переводчика. Он с благодарностью принял ее предложение, и Янина решила, что врач – неплохой человек. С этого момента он перемещался по Майданеку только в сопровождении сотрудника ГОС.

К июню в Поле 5 было как минимум полторы тысячи заключенных, в том числе женщин и детей. Конечно, там быстро распространялись инфекционные заболевания, и было решено открыть для узников лазарет. Вермахт не мог предоставить ни дополнительных врачей, ни медсестер. Врач, сбивающийся с ног, согласился на предложение Янины: ГОС обеспечит медсестер, а также еще одного врача ему в помощники. У ГОС не возникло проблем с тем, чтобы найти медсестер, готовых посменно работать в Майданеке.

Эти нововведения давали новые возможности спасать заключенных. Врач ГОС делал обход до приезда немецкого врача и одновременно давал пациентам инструкции, какие симптомы описывать. Врач вермахта относился к польскому врачу как к коллеге и соглашался с поставленными им диагнозами. Когда Янина сказала, что нет смысла вермахту кормить заключенных, негодных к работе, врач согласился и подписал документы, подтверждающие нетрудоспособность части заключенных. С этими бумагами Янина сумела убедить лагерные власти отпустить их под опеку ГОС.

За две недели Янина договорилась об освобождении четырехсот человек, включая всех несовершеннолетних. Затем майор посетил лагерь и обнаружил, что там не хватает более четверти заключенных.

– Это саботаж! – обвиняющим тоном сказал он Янине.

– Мы ничего не могли поделать, – ответила она. – Ваш собственный врач подтвердил, что для работ эти люди не годились.

Затем она повторила предложение местных властей предоставлять рабочих для строительства фортификаций посменно, на несколько дней в неделю, вместо заключенных трудового лагеря. В конце концов майор согласился на это, но позволил отпустить только тех, кого врач вермахта признал нетрудоспособными.

В тот вечер Янина была в Поле 5, раздавала посылки и открытки заключенным, возвращавшимся с работ, когда услышала, как немецкий офицер через переводчика объявил:

– Все заключенные, желающие остаться в лагере и продолжать работы, должны подойти и зарегистрироваться. Остальных мы депортируем.

Янина знала, что это блеф – командование рассчитывало, что так заключенные перестанут притворяться больными, потому что побоятся депортации. Она стояла возле строя заключенных и начала протискиваться сквозь них, шепча сквозь зубы не попадаться в ловушку. Она слышала, как ее сообщение разносится дальше по рядам. Потом она подождала результатов: никто не вышел и не зарегистрировался.

– Ну хорошо, – объявил офицер, – завтра ваши имена перепишут для депортации.

Выдуманный приказ отозвали спустя два дня.

Для заключенных, остававшихся в Поле 5, графиня Суходольская была защитницей и утешительницей. Они узнали ее имя и в день именин собрались, чтобы поздравить ее. Еще заключенные собрали небольшую сумму из своих крошечных зарплат и отдали ей, прося, чтобы она купила на эти деньги продовольствие для нуждающихся за пределами лагеря. Стремление этих людей, находящихся в неволе, на принудительных работах, помочь другим тронуло Янину настолько, что она заплакала. Многие заключенные протягивали ей записки с благодарностями. Одну из них, нацарапанную корявым почерком, Янина хранила много десятилетий:

Пусть каждая улыбка, которую вы вызвали на лице ребенка, и каждая слеза, которую вы стерли со щеки матери или жены, зачтется вам пред лицом Всемогущего. Пусть все ваши желания – женщины, являющей пример настоящей польки, – сбудутся. Спаси и сохрани вас Господь. Во веки веков, Аминь.

В середине июня Янина получила сообщение от Кулеши, ее товарища по АК из Поля 1. В отделение поместили несколько сот женщин и детей, в бараки за колючей проволокой. Это были крестьяне, схваченные во время операций по усмирению. Часть их мужчин тоже оказалась в лагере, но отдельно от семей; их уже неоднократно допрашивало гестапо. Эсэсовцы в Майданеке отказывались их кормить, потому что они не считались заключенными лагеря, и среди крестьян начался голод. Кулеша и другие поляки делились с ними содержимым передач, которые получали от ГОС, но он умолял Янину найти способ как-то помочь узникам, схваченным при усмирении[267].

Либехеншель отказался встретиться с Яниной, заявив, что за крестьян он не отвечает. После обращений в разные инстанции Янина сделала вывод, что придется идти в гестапо – иными словами, «под часы», в страшный гестаповский штаб в Люблине.

В день встречи, которую ей там назначили, Янина взяла с собой Войцикову, но оставила ее сидеть на лавочке снаружи. От окошка приема Янину проводили с вооруженной охраной через тяжелые металлические двери в кабинет, где ее ждал гестаповский офицер. Он спросил, что ей нужно.

– Кормить заключенных, содержащихся в Майданеке, – начала она, но офицер тут же ее перебил:

– Майданек не в нашей юрисдикции. Вы напрасно теряете время.

– Но сам комендант Майданека направил меня к вам, потому что эти люди – в юрисдикции гестапо, – солгала она.

– Вы прекрасно знаете, – ответил он, – что мы держим своих заключенных в Замеке. Только если они признаны виновными, их отправляют в Майданек.

С нарастающим гневом гестаповец добавил:

– И у вас столько бандитов, что на них не хватает ваших собственных тюрем, так что нам приходится устраивать для них лагеря. Немецкие солдаты гибнут в боях, немецкие гражданские – под бомбардировками, а мы содержим ваших преступников в лагерях и кормим их!

Как обычно, Янина терпеливо дождалась конца его тирады. Стараясь держаться уверенно и авторитетно, она продолжила:

– В Майданеке есть заключенные, в том числе женщины и дети, находящиеся под юрисдикцией гестапо. Я представляю польскую организацию, которой полицией безопасности поручено заботиться о заключенных в Генерал-губернаторстве. Соответственно, я требую разрешения на поставки продовольствия этим заключенным.

Офицер позвонил по интеркому, но не смог найти того, кто объяснил бы ему, что происходит в Майданеке. Потом пришел другой чиновник, и они вдвоем стали допрашивать Янину насчет ее происхождения и рода деятельности. Она спокойно отвечала на все вопросы. Наконец из обрывков разговоров, которые ей удалось подслушать, Янина сделала вывод, что ей надо обратиться к офицеру гестапо по фамилии Рольфинг, которого сейчас нет в здании. Поэтому она ушла и обнаружила Войцикову в симпатичном маленьком скверике, который немцы разбили напротив здания. «Как это похоже на них, – подумала она, – сажать цветы у ворот в ад».

В следующий ее визит «под часы» Янина оставила на скамейке отца Михальского. Ее предположение, что лейтенант СС Рольфинг – тот самый офицер, с которым ей следует переговорить, оправдалось. Он отвечал за распределение людей, схваченных при операциях усмирения, которых не расстреляли за поддержку партизан. Его интересовали только трудоспособные, поскольку Рольфингу было поручено как можно больше людей отправить в Рейх. До этого назначения Герман Рольфинг отвечал за создание лагеря в лесах близ Кельма, в сорока пяти милях к востоку от Люблина, который служил одновременно местом казни и крематорием. Еврейских заключенных, которых он лично отбирал во время бойни «Праздника урожая» в Майданеке, там заставляли рыть коллективные могилы и сжигать трупы, а также еще теплые тела жертв, которых только что расстреляли или отравили газом по дороге в лагерь. Рольфинг уничтожил доказательства десятков тысяч убийств немцами советских и итальянских военнопленных, а также евреев и поляков[268].

Когда Янина озвучила Рольфингу свое предложение, он отреагировал в типичной для нацистов манере:

– Что? Вы собираетесь кормить этих бандитов? Да вас саму надо арестовать за такое! Как вы смеете!

– Мы все эти годы заботились о заключенных, – спокойно объяснила Янина. – И потом, они не все бандиты. Я видела там вот таких малышей, – добавила она, рукой показывая рост ребенка.

– Откуда вообще вы о них знаете? – взревел Рольфинг. – Кто ваш шпион в лагере?

– Я часто посещала Поле 5 и в отдалении заметила детей. Меня это удивило, потому что вряд ли они могут быть виновны в каких-то преступлениях.

В этот момент воздух прорезал душераздирающий крик, перешедший в хрип. Янина поняла, что на этом же этаже проходит допрос, но заподозрила, что крик могли сымитировать, чтобы напугать ее. Однако в следующий момент вошел злорадно ухмыляющийся немецкий офицер, игравший пистолетом.