Элизабет Уайт – Фальшивая графиня. Она обманула нацистов и спасла тысячи человек из лагеря смерти (страница 39)
Глава 16
Кошки-мышки
В морозный день в начале января 1944 года жуткая процессия медленно прошла по улицам Люблина от грузового терминала железной дороги до Майданека. Сотни живых скелетов в рваных полосатых робах брели через снег, гремя деревянными сабо, с трудом держась на ногах под безжалостным ветром. Каждые несколько метров кто-то падал замертво, и процессия оставила за собой двухкилометровый след из трупов. Тремя месяцами ранее это были молодые здоровые мужчины из разных стран, оккупированных Германией. Их угнали на принудительные работы в туннели лагеря Дора, относившегося к Бухенвальду, где немцы собирались производить новую разновидность стратегических ракет. Травмы, голод и болезни сделали этих людей непригодными для работ, после чего эсэсовское начальство распорядилось погрузить их в неотапливаемые товарные вагоны и отправить в долгий путь до Майданека без пищи и воды. На грузовой станции узников, неспособных идти, и трупы тех, кто умер в дороге, кучами свалили в грузовики, которые доставили их в лагерь.
Это был один из транспортов, доставивших восемь тысяч больных и инвалидов в Майданек в первые три месяца 1944 года. Поскольку СС свернуло производство в Люблине после операции «Праздник урожая», Майданек больше не являлся поставщиком рабочей силы. В декабре 1943 года он был переименован в «лагерь для выздоравливающих», хотя на самом деле туда из других лагерей отправляли на верную смерть заключенных, признанных негодными к работам. Среди болезней, которыми те страдали, были туберкулез в финальной стадии, кишечные инфекции, отказ почек, переломы костей и слепота в результате условий их принудительного труда. Мужчины с транспорта из Доры, преимущественно французы, оказались в бараках на Поле 5, где их бросили без лечения, с самым скудным лагерным пайком. Спустя три недели тех, кто был еще жив, перевели в зараженные вшами и блохами бараки мужского лазарета. Через три месяца из 250 молодых французов, прибывших на транспорте, в живых осталось восемь[220].
Вскоре после прибытия транспорта из Доры Янина получила шифровку от Генрика Щезневского, члена АК, заключенного в Поле 3. В его отделение поступило полторы тысячи человек с транспортов с больными: те страдали от дизентерии, и одна треть из них уже умерла. Он просил Янину как можно скорее доставить им лекарства.
Янина немедленно отправила сотрудников люблинского комитета поддержки на поиски лекарств от дизентерии, и на следующее утро у них была тысяча доз. Однако, поскольку в Поле 3 больше не было лазарета, она не могла получить разрешение произвести доставку туда. Решительно настроенная привезти лекарства вместе с доставкой супа ближе к вечеру, она позвонила Петраку и сказала, что из-за нехватки грузовиков ей придется доставить суп в два захода. Он согласился выдать ей два пропуска в лагерь строгого надзора на этот день. Коллеги Янины на складе комитета быстро снарядили два грузовика, спрятав лекарства в двойном дне суповых бидонов, и она повезла их в Поле 3. Щезневский организовал раздачу препарата[221].
Несколько дней спустя Щезневский сообщил, что пятьсот пациентов еще живы и идут на поправку. Янина не знала, радоваться или огорчаться. Она стремилась доставить еще лекарства заключенным в Поля 3 и 4, но контрабанда была сопряжена со слишком большими рисками из-за количества медикаментов и их особенностей. Поэтому она отправилась к Бланке.
Главный врач Майданека у себя в кабинете паковал вещи. Его переводили в новый концентрационный лагерь Плашов в Кракове. В ходе их частых встреч в предыдущие месяцы грубость Бланке по отношению к Янине сменилась на ворчливое уважение. Однако, когда она заговорила о доставке медикаментов в Поля 3 и 4, он оборвал ее:
– Вы уже достаточно сделали. Я сказал бы, более чем. И должны радоваться, что вы еще на свободе.
«Что ему известно?» – подумала Янина, и старый знакомый – страх – закрался ей в сердце. Отправляясь к Бланке, она понимала, что ее объяснение того, откуда ей известно про больных заключенных в Полях 3 и 4, не выдерживает критики. Что, если она совершила фатальную ошибку, выступив с этим предложением?
– Я врач, а не полицай, – продолжал Бланке. – Лучше остановитесь и перестаньте настаивать. Я ничего не расскажу коменданту про вашу просьбу, но мое личное мнение – вам пора запретить доступ в лагерь.
Он многозначительно глянул на нее и закончил:
– Думаю, вы понимаете, что я имею в виду. Вы сделали более чем достаточно.
Страх Янины отступил. Она была чуть ли не растрогана. Перед ней стоял офицер СС, отправивший тысячи еврейских и польских заключенных на смерть. Однако, хотя Бланке явно знал, что она ведет в Майданеке подпольную деятельность, он спас ей жизнь, не заявив на нее коменданту. Даже жестокий преступник может порой проявить человечность.
К 1944 году гигантскую карту на Адольф-Гитлер-плат в Люблине сняли, да и громкоговоритель замолчал. Вместо празднования своих последних военных побед немцы теперь расклеивали по городу списки тех, кого приговорили к смерти за сопротивление германским властям или расстреляли как заложников в отместку за действия партизан. Генерал-губернатор Франк снова сменил политику в отношении своих «иностранных» подданных. Разъяренный непрекращающимися партизанскими атаками, он вновь разрешил акции возмездия, а в октябре 1943 года приказал казнить любого поляка, кто не подчинится приказу немца или каким-либо образом помешает «усилиям Германии по восстановлению» Генерал-губернаторства. Как обычно, политика Франка возымела обратный против ожидаемого эффект. Если немец может убить любого поляка просто за то, что тот живет не в том месте или не может подчиниться невыполнимому распоряжению, то что поляки теряют, сопротивляясь немцам? Один подпольщик подсчитал свои шансы выжить: в стране тридцать миллионов поляков, и три тысячи арестуют ежедневно. Значит, вероятность, что его арестуют в какой-либо конкретный день – 1 к 10 000. Так что и волноваться не о чем[222].
Тысячи поляков сделали подобные подсчеты и начали массово присоединяться к вооруженным отрядам, действовавшим на территории Генерал-губернаторства. Атаки происходили ежедневно по всем округам, и, соответственно, росло количество казней и акций возмездия. В январе 1944 года Янина получила сообщение от узников Майданека о том, что возле крематория копают новые рвы, а на крыши развешивают громкоговорители. Эсэсовцы отзывали оттуда рабочих, когда подъезжали автобусы, но нескольким из них удалось спрятаться на Поле 5, откуда они увидели, как заключенных, с руками, связанными проволокой за спиной, выгоняют из автобусов группами по два – пять человек. Эсэсовцы заставляли мужчин, женщин и детей бежать по снегу ко рву, спрыгивать туда, а потом расстреливали из автоматических винтовок. Большинство жертв было из тюрьмы в Замеке, другие были схвачены при акциях возмездия. Автобусы продолжали прибывать, привозя в день по несколько сот заключенных. Одновременно в лагерь заложников в Поле 4 привозили новые партии людей. Когда заложник слышал на перекличке свое имя, то сначала радовался, думая, что его отпускают, но возле будки охраны ему командовали поворачивать не направо, на волю, а налево, к крематорию[223].
В 1943 году обычным наказанием для гражданского лица, пытавшегося пронести контрабанду в Майданек, было заключение в лагере на несколько недель, которых многие не переживали[224]. Теперь контрабанда каралась смертной казнью. Однако Янина не собиралась упускать возможность, связанную с расширенными доставками в Майданек. Каждую неделю она привозила туда 21 тонну хлеба, 5400 литров супа и 6600 булочек, а также другие продукты, в три доставки. Количество бидонов, корзин и мешков было таким большим, что эсэсовские охранники не хотели тратить время на их тщательный досмотр. Янина подсчитала вероятность того, что охрана обнаружит второе дно в бидоне или передачу, спрятанную в какой-то конкретной корзине, и решила, что они относительно невелики и оправдывают риски, на которые она идет.
Заключенные, участвовавшие в организованных АК ячейках в Майданеке, назначали как минимум одного своего члена в комитет, получавший доставки из ГОС. Каждый раз, приезжая в лагерь, Янина могла пообщаться с товарищами из АК в разных отделениях. В Поле 5 ее контактом был доктор Генрик Величанский. До войны его звали Исаак Гальперин. Ни он, ни Янина не знали подлинной национальности друг друга[225].
Между приездами Янины и доставками ею корреспонденции ячейки АК в Майданеке контактировали между собой и устроили общелагерное командование, базировавшееся в Поле 4. Оно отправляло еженедельные отчеты об условиях в лагере и о планах СС. Доктор Ромуальд Штаба сообщил про планы СС на производство ракет V‐1, о которых узнал от заключенных, прибывших на транспорте из Доры. Янина также докладывала в АК про то, что узнавала из разговоров с охранниками и сотрудниками администрации Майданека[226].
Гестаповцы в Майданеке знали, что в лагере имеется организованное сопротивление, и пытались выявить его участников. Пытками и угрозами они вынудили некоторых поляков стать шпионами и внедрили их в лагерные отделения. Янина получала предупреждения от заключенных и своего командования в АК, советовавших ей быть начеку. Она сознавала риск, на который идет, и в лагерь всегда въезжала с опаской. Почему вдруг заключенный, работающий на складе, так рвется помочь ей? Сильнее всего она подозревала свой контакт из АК в Поле 4, Новаковского. Организовать сопротивление там было сложнее всего, потому что поляки в отделении были в меньшинстве и арестовали их за криминальные, а не политические правонарушения. Однажды, учтя полученное предупреждение, Янина не включила в доставку никакой контрабанды. В Поле 4 эсэсовский офицер дождался доставки и начал проверять каждый бидон, мешок и корзину. Ничего не обнаружив, он бросил недовольный взгляд на Новаковского. Или, может, Янине показалось? Она ни в чем не была уверена[227].