Элизабет Шимпфёссль – Безумно богатые русские. От олигархов к новой буржуазии (страница 9)

Что касается содержания интервью, то мой подход основывается на работах французского социолога Даниэля Берто, который использовал в качестве эмпирической базы для изучения социальной мобильности биографии конкретных людей[70]. В моих интервью раскрывались жизненные нарративы респондентов: я задавала собеседникам вопросы об их личном пути и семейной истории; о том, что они считают важным в жизни и что, по их мнению, помогло им добиться успеха; какие ценности и навыки они желали бы передать своим детям; а также каким они хотели бы видеть будущее. Кроме того, я интересовалась их благотворительной деятельностью, образованием, досугом, отношением к Западу, а также взглядами на гендерные проблемы. Наконец, еще один блок вопросов касался жилья, вкусов, стиля жизни, культурных и литературных предпочтений, а также того, какими людьми они предпочитают себя окружать[71].

Распространено мнение, будто интервью дают необъективную картину, поскольку люди пытаются представить себя в наилучшем свете, и эта тенденция особенно заметна в материалах, появляющихся в печатных СМИ, а также в автобиографиях. Однако исследовательские интервью отличаются от журналистских тем, что люди знают: сказанное ими не предадут огласке, но надежно спрячут в научных архивах. Разумеется, это не означает, что в беседах с исследователями респонденты не стремятся каким-то образом приукрасить себя и свою жизнь. Но для социологического анализа это не настолько важно, как может показаться.

Целью моих интервью не было выяснение «правды» относительно деяний и злодеяний, фактов и цифр[72]. Как отметила историк Шейла Фицпатрик на презентации своей книги в Лондоне в 2015 году, любые данные так или иначе искажаются. Это особенно верно в отношении автобиографий, однако не стоит делать вывод, что в текстах такого рода нет интересной и полезной информации. Если же учитывать цели моего исследования, то «хвастовство» респондентов следовало даже приветствовать. «Раздутые» нарративы обеспечивают благодатную почву для анализа, поскольку из них видно, как люди хотели бы выглядеть в глазах других и как они сами воспринимают окружающий мир[73].

Это подводит нас к важному замечанию: в социологических исследованиях самопрезентация и самовосприятие важны не менее, чем факты. Социологи Мишель Ламон и Энн Свидлер рассматривают интервью как инструмент, позволяющий просканировать «воображаемый мир, в котором живут люди, – в плане как их морали, так и понимания собственной идентичности»[74]. Это в полной мере относится и к автобиографиям. В то же время в повседневной жизни мы все рассказываем самим себе и окружающим многочисленные истории, касающиеся нашего прошлого, настоящего и предполагаемого будущего. Занимаясь этим, мы осмысляем себя и других и одновременно интерпретируем собственные повествования и жизни. Таким образом мы непрерывно производим и воспроизводим свою идентичность через призму нашего текущего мировидения[75]. Процесс интерпретации жизни и воспроизводства идентичности особенно интенсивен в условиях интервью, когда человек полностью сосредотачивается на себе. Вместе с тем, желая понять повседневные практики своих респондентов, я еще наблюдала и за тем, как они ведут себя в обществе и как взаимодействуют с ним[76].

Возраст моих респондентов варьировался от 21 года до 70 лет. Примерно две трети из них – предприниматели, остальные – люди, занимающие высокое положение в мире политики, искусства или СМИ (хотя многие параллельно с основной деятельностью вовлечены в какой-то бизнес)[77]. Три четверти респондентов – мужчины. Из опрошенных женщин половина является предпринимательницами. Пятнадцать опрошенных – взрослые дети богатых родителей в возрасте от 21 года до 32 лет. В тех случаях, когда респонденты давали мне разрешение, я записывала интервью на диктофон. Интервью проводились на русском языке и длились от получаса до четырех часов[78]. Я не стала упоминать в книге каждого из восьмидесяти респондентов, чтобы избежать перегруженности именами и характерами.

Моя выборка респондентов учитывала две ключевые характеристики российской элиты, которые уже выделялись в предыдущих исследованиях. Во-первых, более 90 % из них имеют высшее образование, подавляющее большинство – в области точных или технических наук, экономики, международных отношений и юриспруденции. Молодое поколение предпочитает образование в сфере бизнеса, чаще всего в западных университетах. 30 % респондентов (все мужчины) имеют степень кандидата наук, из них более трети – более высокую степень доктора наук. Во-вторых, многие располагают тесными политическими связями с Кремлем и другими властными структурами. Некоторые респонденты приезжали на интервью со мной выжатыми после встречи с Путиным, а у других стены кабинета были увешаны совместными фотографиями с представителями мировых элит.

Многие типичные черты, присущие представителям российского высшего класса, воплощает в себе Петр, бизнесмен-ритейлер. Мы встречаемся с ним в просторном офисе в стильном отреставрированном лофте из красного кирпича в центре Москвы. Владея активами от 50 до 100 млн долларов, Петр считается «бедным» среди богатых. Тем не менее он прекрасно осознает, что такой уровень благосостояния выводит его в ряды элиты – «сервисной элиты», как он ее называет. «Что обеспечивает принадлежность человека к элите? – повторяет Петр мой вопрос. – Конечно же, это а) финансовые ресурсы, а также б) образ жизни и в) культурно-социальное положение в обществе». Мне вспоминается фраза из введения к «Различению» Пьера Бурдьё: «Вкус классифицирует, и классифицирует он самого классифицирующего»[79]. Словно будучи знакомым с этой работой, Петр продолжает: «Высокая ступень, которую я занимаю, подразумевает не только доступ к роскоши и комфорту, но и способность правильно оценивать роскошь и комфорт»[80].

Петр периодически читает лекции в университете: «Разумеется, когда где-то написано, что я профессор и преподаю в одном из лучших российских вузов, это престижно, но само по себе ни о чем не говорит». По его словам, гораздо важнее тот привилегированный культурный багаж, который он получил благодаря тому, что вырос в среде московской интеллигенции[81]. Продолжая семейную традицию, в свободное время он занимается поэзией и пишет искусствоведческие обзоры, достаточно талантливые для того, чтобы принести ему некоторую славу в московском высшем обществе. Но если вы думаете, что Петр – образец серьезности, вы ошибаетесь. Его покрасневшие глаза с тяжелыми мешками под ними выдают, что ночью он явно где-то кутил. Действительно, он признаётся, что не ограничивает себя в том, что касается гедонизма. По его словам, он не собирается завязывать с таким образом жизни до самой могилы и уже придумал себе эпитафию: «Там будет написано: „Игра окончена – было забавно“».

Петр – это псевдоним. Некоторые респонденты разрешили мне указать их настоящие имена, но в тех случаях, когда интервьюируемые предпочитали остаться неузнанными, я использовала вымышленные. Кроме того, я изменила некоторые ключевые характеристики этих людей, чтобы их невозможно было узнать, а кое-где даже дополнила их описания вымышленными элементами, выбирая их таким образом, чтобы не исказить представление о личности респондента или об обстановке, в которой проходило интервью. Я также анонимизировала некоторых респондентов, хотя они не просили об анонимности. Это было обусловлено тем, что какая-то информация, предоставленная в ходе интервью, носила слишком деликатный характер. В тех случаях, когда мне не удалось с достаточной степенью надежности модифицировать истории и анонимизировать действующих лиц, я прибегла к самоцензуре и вообще вычеркнула материал из книги.

Ответы респондентов и мои наблюдения за ними дополнены анализом информации, собранной в СМИ. Около 80 % респондентов – люди с определенным уровнем публичности. Соответственно, интернет предлагает немало информации о них – от газетных и журнальных статей и интервью до профессионально написанных биографий. Половина из оставшихся 20 % присутствует в социальных медиа. В целом медиаисточники обеспечили меня обширным материалом о том, какими способами эти богатые люди пытаются сформировать свои публичные идентичности и как к этому относится широкая общественность.

Помимо интервью с самими русскими богачами, я провела более сотни экспертных интервью с людьми, которые лично знакомы и тесно общаются с представителями российского высшего класса. Сюда относятся управляющие частными активами, юристы, консультанты, бывшие личные помощники, художники, архитекторы, дизайнеры интерьера, операторы бизнес-джетов, агенты по организации поездок, психотерапевты, журналисты, редакторы глянцевых журналов, учителя, водители и строители. Некоторые из этих экспертов содействовали мне в организации встреч со своими богатыми работодателями. Другие – помогли попасть на различные мероприятия, на которых присутствовали интересующие меня люди[82]. Благодаря помощи этих экспертов я получила доступ к самому широкому кругу российской элиты.

Кроме того, их впечатления, наблюдения и знания обеспечили меня ценной информацией как о богатых людях и их образе жизни, так и о том, как их воспринимают те, кто стоит в социальной иерархии чуть ниже. За некоторыми исключениями подобные эксперты не упоминаются в этой книге индивидуально.