Элизабет Питерс – Проклятие фараона (страница 5)

Хотя сэр Генри полностью оправился от болезни, которая привела его в Египет, и (как позднее сообщил его врач) чувствовал себя превосходно, вид у него был неважный. На фотографии, сделанной в тот судьбоносный день, мы видим высокого сутулого человека, чья шевелюра, казалось, соскользнула с головы, чтобы беспорядочно пристать к щекам и подбородку.

Лорд Баскервиль был крайне неловок, и те, кто были хорошо знакомы с этой особенностью, незаметно отошли поодаль, когда он установил долото на каменную плиту и занес молоток. Британский консул не принадлежал к этому числу. Первый осколок ударил незадачливого джентльмена прямо по носу. Последовали извинения и первая медицинская помощь. Теперь, отойдя от окружающих на почтительное расстояние от окружающих, сэр Генри собирался совершить повторный удар. Но едва он занес молоток, как из толпы египтян раздался протяжный душераздирающий вопль. Его происхождение было понятно всем присутствующим. Так последователи Мохаммеда оплакивают мертвых.

Наступило минутное молчание. Затем голос раздался снова. Он закричал (разумеется, на своем языке, я привожу его слова в переводе):

– Святотатство! Святотатство! Да поразит проклятие богов всякого, кто осмелится нарушить вечный покой властителя!

В замешательстве сэр Генри промахнулся и угодил себе по пальцу. Такого рода неприятности не способствуют душевному равновесию, поэтому мы простим лорду Баскервилю его несдержанность. Вне себя от ярости он приказал стоящему рядом Армадейлу найти этого провозвестника несчастий и задать ему хорошую трепку. Армадейл был бы рад подчиниться, но, как только он приблизился к гудящей толпе, оратор благоразумно умолк и тем самым сохранил анонимность, поскольку его приятели как один утверждали, что не знают, кто он такой.

Все, за исключением сэра Генри, которому об этом заурядном происшествии напоминал ушибленный палец, скоро забыли о случившемся. По крайней мере, благодаря своему увечью он с чистой совестью мог передать инструменты тому, кто воспользуется ими с бо́льшим успехом. Алан Армадейл, человек молодой и энергичный, взял дело в свои руки. Несколько ловких ударов позволили пробить брешь, достаточно широкую, чтобы пропускать свет. Армадейл почтительно отступил и дал возможность своему патрону первым заглянуть в отверстие.

Этот день определенно не сулил бедному сэру Генри ничего хорошего. Схватив свечу, он резко сунул руку в зияющую дыру. Его кулак врезался в твердую поверхность с такой силой, что лорд Баскервиль уронил свечу и выдернул изрядно ободранную руку.

Выяснилось, что пространство за дверью доверху заполнено щебнем. Ничего удивительного: египтяне часто прибегали к подобным средствам, чтобы отвадить грабителей, – однако момент был упущен, и это охладило всеобщий пыл. Разочарованные зрители разошлись, оставив сэра Генри залечивать раны и обдумывать предстоящую трудную работу. Если эта гробница устроена таким же образом, как уже известные захоронения, то, чтобы попасть в погребальную камеру, нужно будет предварительно расчистить коридор неизвестной протяженности. В некоторых гробницах длина таких коридоров могла составлять до ста футов.

Но тут сэр Генри Баскервиль скончался. Он отошел ко сну, будучи совершенно здоров (не считая опухшего пальца и разбитого кулака). А на следующее утро в постели нашли его окоченевшее тело. На лице застыло выражение невыносимого ужаса. На его высоком лбу чем-то похожим на засохшую кровь была грубо нарисована змея урей, символ божественной природы фараона.

«Кровь» оказалась красной краской. Несмотря на это, новость стала сенсацией – особенно в свете того, что медицинский осмотр не смог установить причину смерти сэра Генри.

Конечно, известны случаи, когда у здоровых людей внезапно отказывают жизненно важные органы, и не всегда, как пишут авторы авантюрных романов, виной тому отравление таинственным ядом. Если бы сэр Генри умер в своей постели в Баскервиль-холле, то врачи, поглаживая бороды, попытались бы скрыть свое невежество за медицинской тарабарщиной. И даже в таком случае эта история, вероятно, сошла бы на нет от естественных причин (как и сам сэр Генри), если бы не предприимчивый репортер одной не слишком уважаемой газеты, который вспомнил о проклятии неизвестного прорицателя. Статья в «Таймс» была выдержана в тоне, характерном для этого достопочтенного издания, но остальные газеты дали волю воображению. Их колонки пестрили упоминаниями мстительных духов, таинственных древних проклятий и варварских ритуалов. Но и эта сенсация поблекла, когда двумя днями спустя исчез секретарь сэра Генри, Алан Армадейл, – как выразилась «Дейли Йелл», провалился сквозь землю!

Вот почему каждый вечер, когда Эмерсон возвращался домой, я выхватывала у него газеты. Я, разумеется, ни на мгновение не поверила в нелепые россказни о проклятиях и мести сверхъестественных сил и, когда стало известно об исчезновении юного Армадейла, была уверена, что располагаю разгадкой этой тайны.

– Убийца – Армадейл, – воскликнула я, обращаясь к Эмерсону, который, стоя на четвереньках, играл с Рамсесом в лошадки.

– Убийца? Что ты хочешь этим сказать? Никто никого не убивал. Баскервиль умер от сердечного приступа или чего-то подобного; он всегда был слаб здоровьем. Армадейл наверняка заливает горе в трактире. Он потерял работу и вряд ли сможет легко найти нового патрона: раскопки везде идут полным ходом.

Я не ответила на это нелепое предположение. Я знала, что время докажет мою правоту, а пока не видела смысла понапрасну спорить с Эмерсоном, ведь таких упрямцев еще поискать.

На следующей неделе один из присутствующих на официальной церемонии открытия гробницы слег с лихорадкой, а в Карнаке рабочий упал с колонны и сломал себе шею. «Проклятие по-прежнему в силе! – восклицала „Дейли Йелл“. – Кто следующий?»

После гибели человека, упавшего с колонны (он забрался туда, чтобы отпилить фрагмент резьбы и продать его скупщикам краденых древностей), его товарищи наотрез отказались приближаться к гробнице. После смерти сэра Генри раскопки прекратились и теперь, очевидно, вряд ли могли возобновиться.

Так обстояли дела холодным дождливым вечером после моего злополучного чаепития. Последние несколько дней о баскервильской истории писали совсем мало, хотя «Дейли Йелл» всячески старалась подогревать интерес публики, списывая на проклятие каждую царапину и ушибленный палец в Луксоре. След несчастного (или виновного) Армадейла затерялся, сэр Генри покоился с миром среди предков, а вход в гробницу заперли на замок и закрыли решеткой.

Признаюсь, больше всего меня беспокоила судьба гробницы. Даже самые крепкие замки и решетки бессильны перед опытными ворами Гурнеха. Тот факт, что захоронение открыли иностранцы, нанес тяжелый удар профессиональной гордости этих людей, считавших, что в поисках сокровищ предков им нет равных. И в самом деле, на протяжении многих столетий они добивались на этом сомнительном поприще выдающихся успехов, которые в одинаковой мере можно было приписать как наследственности, так и опыту.

Итак, Эмерсон обсуждал с Рамсесом вопросы зоологии, за окном шелестел дождь со снегом, а я развернула газету. Когда про I'affaire Baskerville стали писать в газетах, Эмерсон, наряду с «Таймс», стал покупать и «Йелл», объясняя, что сравнение газетных стилей представляет увлекательные возможности для изучения человеческой природы. Но все это отговорки: просто читать «Йелл» гораздо увлекательней. По этой причине я начала именно с нее, попутно заметив, что, судя по складкам и загибам страниц, я не первая заинтересовалась этой статьей. Заголовок гласил: «Леди Баскервиль заявляет: „Дело будет продолжено“».

Журналист – «наш корреспондент в Луксоре» – писал о леди Баскервиль с глубоким чувством, не жалея прилагательных: «Когда она говорит, ее тонко очерченные губы, нежные, как лепестки розы, дрожат от волнения», а «зардевшееся лицо несет на себе печать глубокой, неизбывной печали».

– Какая чепуха! – сказала я, прочитав несколько подобных пассажей. – Должна сказать, Эмерсон, что леди Баскервиль представляется мне полнейшей идиоткой. Послушай-ка: «Я убеждена, что лучшим памятником моему почившему любезному другу будет продолжение великого дела, которому он отдал жизнь». «Любезному другу» – подумай только!

Эмерсон не ответил. Он сидел на корточках, листая страницы большой иллюстрированной книги по зоологии, а Рамсес примостился у его ног. Эмерсон пытался втолковать мальчику, что кость не может принадлежать зебре (Рамсес перешел от жирафов к менее экзотическим тварям). Увы, зебра слишком походит на лошадь, а найденный Эмерсоном пример имел чрезвычайное сходство с костью, которой потрясал Рамсес. Ребенок издал зловещий смешок и констатировал:

– Я был плав, вот видифь. Это зебла.

– Возьми еще пирожное, – сказал ему отец.

– Армадейла так и не нашли, – продолжила я. – Я говорила тебе, что он – убийца.

– Ерунда, – отозвался Эмерсон. – Рано или поздно объявится. Не было никакого убийства.

– Ты же не думаешь, что он пьет уже вторую неделю, – сказала я.

– Я знавал людей, которые могли пребывать навеселе значительно дольше, – ответил Эмерсон.

– Если бы с Армадейлом произошел несчастный случай, его самого или его останки давно бы обнаружили. А ведь и Фивы, и окрестности тщательно обыскали…