Элизабет О’Роарк – Моя любимая ошибка (страница 3)

Глава 2

Миллер

Младшая сестра Марен — чертово отродье.

Это первое, что я подумал, когда встретил Кит Фишер — семнадцатилетнюю и слишком привлекательную для ее же блага — на семейном ужине, на котором я никогда не хотел присутствовать.

Я столкнулся с Марен во время пьяных весенних каникул. Она была красивой. Мне было двадцать два. Вот и вся причина, по которой мы сошлись. Мне казалось, я ясно дал понять, что скоро возвращаюсь на юридический факультет, что не ищу ничего серьезного, и если бы меня спросили, я бы сказал, что мы просто весело проводим время. Настойчивая просьба присутствовать на ее семейном ужине не казалась особенно похожей на беззаботное времяпрепровождение.

— Ты должен пойти, — сказала моя младшая сестра. Марен уже тоже была популярна, но возможность познакомиться с Ульрикой — моделью, настолько известной, что ей требовалось только одно имя, — по-настоящему поразила мою сестру.

Поскольку история ее романов не сходила с полос светской хроники, я знал, что Ульрика в течение двадцати лет использовала свои длинные ноги и светлые волосы, чтобы менять богатых мужчин как перчатки, в процессе произведя на свет двух похожих друг на друга дочерей. Но я и понятия не имел, что меня ждет с одной из этих дочерей, когда согласился приехать к ней домой.

— Не хочешь выпить еще? — спросила Марен, когда я поставил пустой бокал на покрытый льняной скатертью стол.

— Ты всегда так быстро пьешь? — спросила Кит.

— Кит, — в ужасе зашипели Марен и ее мама.

Она пожала плечами.

— Просто интересно, нет ли в этом какой-то закономерности. Алкоголизм, как правило, проявляется в молодом возрасте.

Если Ульрика и Марен отличались милой, почти детской наивностью, то младшая сестра производила впечатление ожесточенного ветерана войны, повидавшего немало дерьма, которому больше нечего терять.

Она высмеяла мою прическу и то, во что я был одет, а затем спросила, сколько мой отец пожертвовал моей альма-матер, чтобы меня приняли. Генри Фишер — биологический отец Кит и приемный отец Марен, был известен своими жестокими приемами в бизнесе. Похоже, яблоко от яблони недалеко упало.

На кухне парень Ульрики, Роджер, похлопал меня по плечу.

— Не обращай внимания на Кит, — сказал он. — У нее добрые намерения.

Я удивленно поднял бровь, и он рассмеялся.

— Ее мать не всегда правильно выбирала тех, кого приводила в дом. Нужно время, чтобы завоевать доверие Кит. Она ударила клюшкой для гольфа моего предшественника, хотя он, безусловно, этого заслуживал.

К тому моменту Ульрика сменила четырех мужей, и о последнем ходили слухи — подозрительные синяки, проблемы с алкоголем. Я решил, что это чушь.

А может, и нет.

Возможно, враждебность Кит была вовсе не связана со мной. Может, так она защищала людей, которых любила. Это заслуживало уважения.

— Итак, какую часть доходов твоей семьи приносит греческая мафия? — спросила она, когда я вернулся за стол.

Я протянул ей свой телефон.

— Узнай у моей мамы. Она занимается финансами.

Она спросила, правда ли, что фирма моего отца зарабатывает большую часть денег, представляя интересы торговцев людьми.

— Всем нравятся клиенты, которые могут заплатить наличными, — ответил я.

Впервые за весь вечер ее губы дрогнули, и у меня возникло ощущение, будто я что-то выиграл, хотя я понятия не имел, что это было и почему меня это волновало.

— Извини за Кит, — сказала Марен, провожая меня к частному лифту, ведущему в вестибюль пентхауса. — Это было слишком грубо, даже для нее. Я приму меры, чтобы это больше не повторилось.

Странно, но к этому моменту я уже не хотел, чтобы провокации Кит прекращались. Потому что это имело определенную цель, да, но еще и потому, что мне это начало нравиться. Когда она отпускала свои язвительные комментарии в мой адрес, это было похоже на то, как будто она протягивала игрушку, которую я должен был попробовать вырвать из ее руки.

Уходя, я вдруг представил, что останусь с Марен, стану частью ее семьи. Буду возвращаться неделю за неделей, чтобы противостоять нападкам Кит.

Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что на самом деле изменилось.

Глава 3

Кит

Автобус замедляет ход, когда мы сворачиваем на усаженную деревьями аллею, а затем останавливается перед воротами курорта, где мы проведем последнюю ночь в роскоши перед тем, как отправиться в горы. Я выхожу, намеренно подрезав Миллера, и в шоке замираю.

Палатки. Все, что я вижу, — это палатки. Конечно, это хорошие палатки, на платформах, но все равно это чертовы палатки.

Я так резко останавливаюсь, что сзади в меня кто-то врезается, и, естественно, это Миллер. Он протягивает руку и хватает меня за талию, чтобы я не упала вперед, и на полсекунды моя спина оказывается прижатой к его очень твердой груди, а его невероятно большая рука плотно обхватывает мой живот и половину бедра.

Я высокая девушка. Нужно быть очень крупным мужчиной, чтобы по сравнению с ним я почувствовала себя миниатюрной. Во мне вспыхивает крошечное желание, прежде чем я успеваю его подавить. Если понадобится, я буду ходить на терапию десятилетиями, чтобы забыть о случившемся.

— Я очень надеюсь, что ты сможешь идти в гору немного лучше, чем выходить из автобуса, — говорит Миллер, отпуская меня, — или восхождение на Килиманджаро станет мучительным для всех, кто будет идти позади тебя.

Я до скрипа сжимаю челюсти и ухожу с дороги. Если сзади будешь идти ты, я приложу все усилия, чтобы сделать это невыносимым.

Из самой большой палатки выходят одетые в белое сотрудники и выстраиваются в шеренгу, чтобы поприветствовать нас. Каким-то образом они, кажется, уже знают, кто из нас кто… приятный штрих, да, но я бы с радостью обменяла это на настоящий гостиничный номер.

На номер с дверью.

— Мисс Фишер? — спрашивает улыбающийся мужчина. — Пойдемте. Я провожу вас в ваше жилище.

Он подводит меня к одной из палаток, открывает створки и закрепляет их по бокам, после чего жестом приглашает меня войти.

Внутри есть ванная комната и кровать с балдахином, затянутая москитной сеткой. На самом деле это довольно мило, если вы человек, который не беспокоится о том, что его убьют. Однако я из Нью-Йорка, поэтому мысли о том, не умру ли я, занимают примерно пятьдесят процентов моего бодрствования.

Сотрудник показывает мне, как пользоваться душем, и объясняет, как закрыть палатку — способ, который не остановит никого с большими пальцами. Когда он уходит, я сразу же иду к кровати и откидываю покрывало, чтобы обнаружить то, что кажется удручающе неудобным для сна. Дома я сплю на матрасе с регулируемой температурой, который поднимается и опускается, на простынях, которые моя мама заказывает из Франции, а это… очень далеко от привычного.

Я не всегда была такой. С Робом, моим бывшим, я была другой, но тогда я была моложе. С каждым годом я становлюсь все менее гибкой, все менее способной к переменам.

Я: Ты сказал, что это пятизвездочный отель. Это не так.

Папа: Пять звезд — понятие относительное. Я уверен, что ты выживешь. Тебе и твоей сестре не мешало бы узнать немного о том, как живет другая половина мира.

И это говорит мужчина, который вернет джин-тоник, если к нему прилагается ломтик лайма, а не огурца, и который купил частный самолет в порыве раздражения после того, как на рейсе, которым он летел, не оказалось раскладывающихся кресел.

Я: Это ПАЛАТКА. Здесь нет ДВЕРИ. Когда меня убьют в моей постели, я буду считать тебя ответственным за это.

Папа: Когда ты умрешь, ты не сможешь никого привлечь к ответственности. Технически.

Со стоном я плюхаюсь на то, что, как я молюсь, является только что выстиранным одеялом, чтобы похандрить.

Да, я вроде бы знала, на что иду, но это ударило по мне с новой силой. Потому что я привыкла к определенному образу жизни. Я привыкла к утреннему протеиновому коктейлю, пищевым добавкам, ледяному полотенцу с ароматом эвкалипта после тренировки в своем шикарном спортзале. Я привыкла к тонким швам на простынях, которые невозможно почувствовать, и к долгому горячему душу с моим средством для тела с ароматом розы, за которым следует шестиступенчатая процедура по уходу за кожей.

И я понимаю, что в ближайшие несколько дней у меня не будет ничего из этого, но что, если я больше не могу существовать без них? Что, если я не смогу спать без матраса с регулируемой температурой и идеально гладких простыней? Что, если я не смогу переваривать пищу, если мой кишечник взбунтуется против всего с содержанием крахмала? Страдать бессонницей уже достаточно плохо, как и обделаться на глазах у всех, но сделать это на глазах Уэста?

Эта участь хуже смерти.

Я сажусь.

Я не могу этого сделать. Просто не могу. Есть семь других маршрутов, и у меня есть деньги. Должен же быть способ изменить это.

Воодушевленная, я выхожу из палатки и пересекаю территорию, на которой царит оживление из-за прибытия второго автобуса. Парочки, улыбаясь, идут рука об руку. Думаю, они знали, во что ввязываются, когда речь заходила о ночлеге.

Я вхожу в большую палатку, с одной стороны которой находится что-то вроде столовой, а с другой — сотрудники за стойкой.

— Привет, — говорю я со своей самой обаятельной улыбкой. — Я хотела бы узнать, могу ли я поменять группу и пойти по другому маршруту?

Две женщины за стойкой смотрят друг на друга, приподняв брови. Их плечи одновременно опускаются.