Элизабет Мун – Население: одна (страница 51)

– Нет, – успокоила она его. – Они не мой народ, и я не их тц-коу-кёррр, не их тетя.

Лазурный предложил ей руку, и она с трудом села, едва не застонав от боли в боку и ноге. Еще одно существо поддержало ее с другой стороны, и вместе они двинулись по коридору. Снаружи было темно и мягко сияли звезды; дул теплый влажный ветер.

– Где они? – спросила Офелия.

Лазурный показал; в дальнем конце улицы, на летном поле, ярко горел свет. Вернулись к челноку? Не то чтобы ее это волновало. Лазурный и остальные помогли ей дойти до дома и включили для нее свет. Лазурный открыл холодильник и зацокал, изучая его содержимое. Офелия была не голодна и попыталась сказать ему об этом, но Лазурного было не переубедить. Порыскав по кухне, он отыскал сухую лепешку и, присыпав солью, протянул ей. Как ни странно, на вкус оказалось весьма неплохо, и желудок не стал бунтовать. Лазурный налил ей стакан сока и стоял рядом, пока она пила. Офелия чувствовала, что он не отстанет, пока она не подкрепится. После еды она могла думать только о постели. Впервые с того дня, как Лазурный прибыл в поселок, существа зашли вместе с ней в уборную. Она их не смущалась: они уже все видели, и к тому же она слишком устала. Взгляд ее случайно упал на зеркало, и она замерла, уставившись на лиловую шишку на голове. Она глянула на руку, на содранную кожу, покрывшуюся темной корочкой. Когда она перевела взгляд на Лазурного, выражение лица у него было мрачное. Офелия почувствовала его гнев и раздражение – не на нее.

– Все хорошо, – сказала она. – Мне почти не больно.

Поддерживая ее под локти – она была признательна им за помощь, – существа довели ее до кровати, а когда она села, один из них наклонился и помог ей закинуть ноги на матрас. Лазурный обошел кровать с другой стороны, снял покрывало и замер, глядя на Офелию.

Она так устала… но все-таки перекатилась на другую половину кровати, и Лазурный, как заботливая мать, укрыл ее одеялом.

Существа пугали ее, но совсем не так, как раньше. Офелия не знала, что они поняли из произошедшего, что это означает, чего ожидать от завтрашнего дня. Она слишком устала, чтобы говорить. Лазурный выключил свет; Офелия ожидала услышать, как откроется и затворится за ними входная дверь, но заснула раньше.

17

Проснувшись в перламутровом свете раннего утра, Офелия услышала доносящиеся из соседней комнаты негромкие голоса. Она потянулась и поморщилась: синяки от вчерашнего удара и падения напомнили о себе. Болело все тело – даже в тех местах, где она, кажется, не ушиблась. И кто это у нее в гостиной?

Вставать не хотелось. Хотелось лежать неподвижно до самой смерти – или пока боль не пройдет, в зависимости от того, что случится раньше. Она осторожно подняла руку и потрогала шишку на голове. Ничуть не уменьшилась, как будто даже раздулась еще больше. Офелия уронила руку и представила, какая суматоха поднимется, если люди вернутся и обнаружат, что она умерла. Поймут ли они, что это их вина, или свалят все на существ?

А еще ей хотелось в туалет. Одно дело – лежать в постели, упиваясь мрачной решимостью умереть от пары ушибов, и совсем другое – лежать и страдать от переполненного мочевого пузыря. К тому же, если они обвинят в ее смерти Лазурного, что станет с Буль-цок-кхе и ее детенышами?

Но, хотя эта мысль придала ей сил, садиться в постели оказалось настолько больно, что у нее перехватило дыхание, а на глаза навернулись слезы. Она отругала себя; старый внутренний голос с готовностью напомнил все те слова, которыми она не пользовалась уже несколько лет. «Трусиха. Слабачка. Нюня. Всего пара синяков, а ты ведешь себя как ребенок».

Она постаралась не шуметь, но к тому времени, как спустила ноги с кровати, дрожала от слабости во всем теле. Ночью ссадина на руке снова закровила и прилипла к простыне; Офелия дернула слишком резко, и ее обожгло болью. Из горла против воли вырвался всхлип.

Дверь спальни открылась. На пороге, раздув горловой мешок, стоял Лазурный. Увидев ее, он зашипел и быстро подошел, протягивая ей руку. Офелия приняла помощь, ругая себя за слабость. Лазурный коснулся пальцем медленно сочащейся крови, понюхал и дробно застучал – она не поняла, какой частью тела, но звук наполнил всю комнату.

– Со мной все хорошо, – сказала Офелия. К ее досаде, голос дрожал. – Приму горячий душ, и сразу полегчает.

Лазурный помог ей дойти до уборной. Воспользовавшись туалетом, она немного взбодрилась, а горячий душ притупил боль, хотя она знала, что это ненадолго. Выйдя из душа, она обнаружила, что Лазурный принес несколько полотенец. Он ждал ее с полотенцами в руках, чтобы помочь ей вытереться. Зеркало запотело от пара, и Офелия порадовалась, что не видит своего отражения. Ей хватило того, что она увидела, пока вытиралась: весь правый бок покрывали уродливые темные кровоподтеки.

Найти подходящую одежду оказалось непросто. Те наряды, которые она смастерила на лето и собиралась носить, открывали все ее синяки. Старый голос сказал, что это неприлично и смутит ее гостей, что она должна вести себя так, словно вчерашний удар не причинил ей вреда. В конце концов, ее старая кожа настолько истончилась, что кровь могла пойти от малейшей царапины. В случившемся не было их вины; они не могли знать, насколько хрупко ее тело.

Новый голос молчал. Интересно, куда он делся? Офелия порылась в чулане в поисках рубашки с длинным рукавом, чтобы прикрыть руки и тело. Но все подходящие рубашки не годились в жару: они предназначались для прохладных дней, которые в сезон дождей случались редко. Она все-таки надела одну из них, поморщившись, когда грубая ткань задела чувствительную кожу на ушибах. На ноги она надела шорты чуть ниже коленей – самые длинные из всех, что у нее были.

В одежде было жарко и тесно, зато спокойнее. Офелия посмотрела на босые ступни. Остальные люди носили ботинки. Никто из них не наступал ей на ногу, но теперь ее босые пальцы выглядели так же уязвимо, как обнаженная кожа; казалось, что одного взгляда достаточно, чтобы их ранить. Обуви у нее не было; последняя пара отправилась в рециклер. На секунду Офелию охватила радость: она вспомнила маленький победный танец, который исполнила, когда загрузила в мусороприемник туфли и уродливое платье, в котором ее хотели видеть Барто и Розара.

Лазурный негромко застрекотал. Офелия выдавила из себя улыбку.

– Все хорошо. Спасибо за помощь.

Слово «спасибо» Лазурный знал: в общении с ним Офелия придерживалась всех правил вежливости, и существа, как умели, отвечали ей взаимностью.

Офелия с отвращением глянула на кровать. Она никогда не оставляла постель неубранной, не говоря уж о пятнах крови на простыне, но сегодня ей вряд ли удастся поменять постельное белье. Проследив за ее взглядом, Лазурный показал на кровавые пятна и коснулся ее руки.

– Цы коох?

– Да, это моя кровь. Но мне не плохо. Разве что чуть-чуть. – Она надеялась, что Лазурный поймет.

Он произнес что-то на своем языке, и еще одно существо вошло в комнату. Лазурный указал на кровать; его сородич зашипел и на секунду раздул горловой мешок. Он схватил постельное белье, стащил его с кровати и, скомкав, кинул на пол. Лазурный заговорил снова, и тот подобрал ворох.

– Куда ты его… – начала Офелия.

– Мыц, – объяснил Лазурный и с явным удовольствием, растягивая согласные, добавил: – Гюр-р-ряс! Гюр-р-ряс – мыц!

С трудом оправившись от изумления, Офелия запоздало крикнула существу вслед:

– В холодной воде! Кровь надо стирать в холодной воде.

Глаза Лазурного расширились.

– Ку? – Он указал на себя. – Мы коох, мыц у ку… то… сссэ.

– Вы тоже отмываете кровь в холодной воде? – До сих пор Офелии не приходило в голову, что они вообще стирают одежду, хотя от них вовсе не пахло как от некоторых знакомых ей людей, пренебрегавших гигиеной.

– Мыц у гяр-ахт – коох липитц. – («Мыть в горячей – кровь липнет», – перевела Офелия.) – Танетц куры.

Над последней фразой Офелия задумалась надолго. Танцы были здесь ни при чем, и уж тем более она никогда не рассказывала Лазурному про кур. «Танетц» – это, наверное, «станет»… Куры… бурый? Станет бурым, ну конечно!

– Мы тоже, – сказала она.

Теперь ей захотелось есть; на кухне она обнаружила, что кто-то – Лазурный? – пытался замесить тесто для лепешек, но только развел грязь. Она глянула на Лазурного, и у того затрепетали веки.

– Расссти, – сказал он.

– Спасибо. Мне очень приятно, что ты обо мне подумал.

Он явно пытался прибраться за собой, но только размазал по столу полосы муки и комья неудавшегося теста. Наверное, насмотревшись, как это делает она, Лазурный решил, что это просто. Офелия соскребла остатки и замесила тесто сама; руки с удовольствием принялись за знакомое дело. Лазурный включил для нее печь и передал решетку, стоило Офелии за ней потянуться. Потом он закрыл и убрал на место все открытые емкости. Некоторым женщинам, с которыми Офелии приходилось делить кухню, стоило бы у него поучиться. Когда она выкладывала лепешку на решетку, ведущая в огород дверь открылась, и вошло еще одно существо – не то, что забрало простыню. В руках оно осторожно несло два помидора и горсть стручковой фасоли.

– Спасибо, – сказала Офелия снова, не прекращая удивляться.

Существа и раньше проявляли дружелюбие, но никогда не лезли из кожи вон, чтобы ей услужить. Она нарезала помидор и луковицу, найденную Лазурным в корзине для овощей. От лука, как обычно, заслезились глаза, но подобно тому, как лук не мог бы обойтись без воды, Офелия не могла обойтись без лука. И снова Лазурный предугадал ее следующее действие и протянул по веточке петрушки, укропа и розмарина. Офелия нарезала зелень, смешала с помидором и луком и завернула первую лепешку.