Элизабет Мун – Население: одна (страница 25)

– Это мое, – сказала она.

Головы существ повернулись к ней. На этот раз их внимание ее почти не напугало: она уже знала, что за пристальными взглядами никакой агрессии не следует. Она забрала наряд – существо выпустило его без сопротивления, – и запоздало сообразила, что они могут не знать, что это такое.

– Это такое платье, – сказала она. Наверное, им даже можно показать: они все-таки не люди и не станут судить ее работу.

Она накинула на себя сетку, с наслаждением ощущая ее тяжесть: ей наконец-то удалось распределить бусины ровно так, как нужно, и при каждом движении они почесывали то самое недосягаемое место под лопаткой. Руки заскользили по наряду, поглаживая бусины, наслаждаясь яркими цветами, мягкостью, гладкостью и фактурой.

– Другое дело, – сказала она.

– С-с-с… – произнес один из них, уставив на нее когтистый палец.

– Нет. Не «бз-з-з». Это я сама сделала. – Она развела руки в стороны, потом взяла со стола бусину и нанизала ее на скрученную из травинки нить. – Я люблю рукодельничать.

Она взяла другую бусину, крошечный разделитель, потом еще одну бусину побольше и показала им. Они завороженно приблизились; Офелия почувствовала, что ей удалось завладеть их вниманием.

9

Взвесив все варианты, Офелия решила ночевать в операторской. Она не могла поручиться, что чужаки не полезут туда без нее. Конечно, они могли оттолкнуть ее в сторону и пройти, если бы захотели, но до сих пор этого не сделали. Она набрала в охапку сухой ткани из швейного зала и разложила на полу вместо матраса. Ничего, бывало и хуже. Прошлой ночью, напомнила она себе, ей пришлось ночевать на отсыревшем голом полу в окружении неведомых созданий.

Она закрыла дверь у них перед носом. Не обращая внимания на поднявшийся гвалт, устроилась на импровизированной постели, покряхтывая от усталости и боли в суставах. Она слишком стара для такого. Конечно, это все далось бы непросто и в более молодом возрасте, но сейчас раздражало ее вдвое больше. С тех пор как колония опустела, она жила, как ей заблагорассудится, подстраиваясь лишь под то, что воспринимала как объективные факторы: погоду, необходимость заниматься огородом и приглядывать за животными.

Теперь же она спала – или, точнее сказать, не спала – на жестком полу вместо родной постели просто потому, что кучка настырных пришельцев, напоминающих избалованных детей, могла забраться в операторскую, невзирая на ее запреты. Они, как дети, могли нанести огромный ущерб, даже не сознавая этого, но, в отличие от детей, ничего не давали взамен, ибо Офелия не испытывала ни малейшего желания их обнимать. Если она заснет, то проснется больная и разбитая. Если не заснет, то наутро будет уставшей, а чужаки, неугомонные, как дети, которые, в отличие от взрослых, умудрялись высыпаться при любых обстоятельствах, все так же будут требовать ее внимания.

Она достигла заката своей жизни. Остаток отведенного ей времени должен был пройти мирно, без потрясений. Она была уверена, что все наконец-то устроилось как надо. Умирать, вероятно, будет неприятно, но, по крайней мере, это случится в тишине и покое. Никто не будет ее тревожить, будить почем зря и требовать то одно, то другое.

Она ненадолго провалилась в сон и проснулась разбитая, как и боялась, но почему-то радостная. Из-за двери доносились негромкие звуки… Ритмичные мелодичные звуки. Музыка? Они играют музыку?

Она не могла представить, чтобы эти создания играли музыку, да и за всю свою жизнь не знала ни одного музыканта. Музыка рождалась в ящиках: в угловатых проигрывателях, в радиоприемниках, настроенных на развлекательные частоты. Несколько раз в кубодрамах она видела, как люди играют на музыкальных инструментах, а в детстве, еще в начальной школе, их учили музыкальной грамоте. Она до сих пор помнила, как они всем классом побывали на репетиции симфонического оркестра. Но никто из знакомых ей людей играть не умел. Петь – само собой. Кто-то получше, кто-то похуже, но ведь все матери, наверное, убаюкивали своих детей песнями. И влюбленные парочки иногда подпевали в два голоса любимым исполнителям, прогуливаясь по людной улице… как они с Кейтано. Но Умберто как-то сказал ей, что она фальшивит, и с тех пор она пела только своим детям, и ее фальшивое пение убаюкивало их в колыбели. Другие женщины, бывало, пели за работой, но она – никогда.

Как эти существа могли производить подобные звуки? Она попыталась вспомнить, что они носят на ремнях. Какие-то мешки, да тыквы-горлянки, да длинные ножи в ножнах. Музыкальные инструменты, которые она видела на картинках, не поместились бы в их котомки. Может быть, они просто поют и топают в такт?

Она сползла со своей груды тряпья, приоткрыла дверь и осторожно выглянула в щелочку. Чужаков было не видно – должно быть, они где-то дальше по коридору. Но слышно стало лучше, и то, что она услышала, звучало так живо и весело, что губы сами собой расплывались в улыбке. «Совсем спятила, – подумала она, – где это видано…» Та-да-да, дим-да, дим-да, дим-да… и переливчатая мелодия, щекочущая уши. Что-то в их исполнении было не так: то ли пели они низковато, как, по мнению Умберто, пела она, то ли их музыка просто слишком отличалась от человеческой. Но это определенно была музыка, и Офелия обязана была выяснить, как она создается. К тому же… к тому же она все равно не заснет из-за ломоты в суставах.

Она открыла дверь пошире и высунула голову. Никого. Свет из открытой двери одного из швейных залов. Легкий неприятный душок от пола в тех местах, где лежал их помет. И этот звук.

Медленно, стараясь не шуметь, Офелия прокралась по коридору навстречу свету. Теперь она могла различить сложный ритмический рисунок и негромкий стук, напоминающий шелест семян в коробочке или горстки бисера. За основную мелодию отвечал протяжный придыхательный звук, не похожий на те, что издавали знакомые ей инструменты. И было в этой музыке что-то еще, какое-то непонятное свойство, щекочущее уши.

Заглянув в зал, она увидела, что чужаки сидят кружком; длинные столы они сдвинули к стене. Видно было плохо, но она сумела различить несколько трубок, которые один из чужаков держал у рта. Наверное, духовой инструмент. Другой, сидящий к ней спиной, зашевелил локтями, и поверх мелодии прозвенело несколько спутанных нот. Офелия почувствовала, что глаза защипало от слез. Что это? Остальные вдруг начали напевать в тон музыке. Один из них вскинул руку, и все резко понизили голоса; несколько голов повернулось в сторону операторской, где сейчас должна была спать Офелия. Среди людей этот жест означал бы: тихо, не разбудите. Но они не люди. О чем они думают? Офелия присела на корточки, прислонившись к стене; она больше не смотрела, а только слушала. Вместе их голоса звучали немного шероховато – не гладкая ткань, а ворсистое полотно грубой вязки. И ее ушам это нравилось – как и рукам ее больше нравилась толстая мягкая пряжа, чем тонкая нить.

Она даже не заметила, как заснула, убаюканная их музыкой, а когда проснулась, они стояли над ней. Она задремала полусидя, привалившись к стене; шею защемило, а во рту стоял гадкий кислый привкус. Офелия захлопала глазами. Один из них все еще держал свои музыкальные трубки. Он поднес их ко рту, выдувая мягкие шелестящие звуки, которые легко можно было спутать с дуновением ветерка между домов, если бы не их поразительная чистота. Существо наклонило голову.

Спрашивает, слышала ли она, как они играли? Разбудила ли ее музыка? Или, может, наоборот, усыпила? Она не знала. Ей просто нравилось звучание. Она подняла руку – дескать, продолжай играть, не останавливайся, – и существо протянуло ей свой музыкальный инструмент.

Семь гладких трубок, связанных между собой бечевкой из тонких, как ниточка, травянистых волокон. Офелия склонилась над инструментом, чтобы рассмотреть поближе. Кто-то нарезал траву на узкие ленты, потом сплел из них жгуты – между прочим, с большой аккуратностью, – а потом перевил получившиеся жгуты между собой и скрепил ими трубки. Сами трубки были легкие, как птичьи кости или стебли камыша, и выкрашенные в насыщенный красный, так что сказать, какого цвета они были изначально, было невозможно. Если, конечно, это не их природный цвет. От инструмента пахло существами – сильный запах, не поддающийся описанию.

Чужак поднес руку ближе и указал на конец трубок. Офелия заметила вырезанные в них крошечные желобки. Она наугад подула в одну из трубок – звук получился отнюдь не музыкальный, а резкий и хриплый. Она попробовала другую трубку – результат тот же.

– Простите, – сказал она, протягивая инструмент назад. – Я не умею.

Ей показалось, что на лице существа мелькнуло самодовольство. Оно с триумфом выдуло сложную трель и выжидательно посмотрело на нее.

Офелия широко улыбнулась:

– Очень красиво. Хотелось бы мне так уметь.

Она посмотрела на остальных. Один из чужаков держал сосуд из тыквы-горлянки, покрытый бисерной сеткой. Он встряхнул тыквой, и Офелия услышала тот самый легкий перекатывающийся звук. Чужак протянул инструмент ей. Офелия взяла и потрясла, вспоминая ритм из детства – песенку, под которую они с Кейтано танцевали. Пальцы ног невольно зашевелились, пока она пыталась подладить звучание инструмента под воспоминания. К шелесту горлянки вдруг присоединился гулкий стук, и Офелия удивленно вскинула голову. Один из чужаков постукивал себя по боку палкой – палкой, весьма напоминающей кость. Она сбилась, снова нащупала ритм. Один из них зацокал по полу длинными черными когтями. Тот, что держал трубки, снова начал наигрывать мелодию.