Элизабет Костова – Похищение лебедя (страница 65)

— Странно только, что он с одного или двух раз запомнил ее настолько точно, чтобы рисовать спустя годы, — добавил я.

Я уже опирался локтями на стол и, невзирая на ее протесты, заказал для нас обоих кофе и десерт.

— Нет, он не запомнил.

Она аккуратно отложила нож и вилку.

— Не запомнил? Но он писал ее так точно, что я узнал лицо с первого взгляда.

— Нет… Ему не пришлось запоминать. У него была репродукция в книге.

Я сложил руки на коленях.

— Вы знали.

Она не дрогнула.

— Да, простите. Я собиралась рассказать, когда дошла бы до этого. На самом деле я это уже записала. Но я не знала о картине в музее. В книге не говорилось, где находится портрет, и я решила, что во Франции. И я собиралась вам рассказать. Я захватила свои воспоминания, или как их там назвать. На них ушло довольно много времени. Когда он жил со мной, у его дивана лежали кипы книг.

Она и не думала оправдываться.

— И Кейт о том же говорила — то есть о кипах книг. Хотя не думаю, чтобы она нашла в одной из них портрет, иначе она бы мне сказала. — Тут я спохватился, что впервые прямо упомянул о Кейт при Мэри и молча приказал себе не повторять ошибки.

Мэри подняла бровь:

— Воображаю, с чем пришлось иметь дело Кейт. Я не раз представляла.

— С Робертом Оливером.

— Вот именно.

Свет в ней погас или скрылся за облаком, она вертела в руках винный бокал.

— Завтра я свожу вас посмотреть картину, — добавил я, чтобы развеселить ее.

— Сводите? По-вашему, я не знаю, где Метрополитен?

— Конечно, знаете. — Я и забыл, что она еще достаточно молода и способна обижаться. — Я хотел сказать, мы вместе сходим посмотреть.

— Вот это с удовольствием. Ради того я и приехала.

— Только ради того? — вырвалось у меня, и я тут же пожалел: я не думал язвить или заигрывать. Внезапно вспомнились слова отца: «В любом случае с недавно брошенными женщинами бывает трудно… А она независима, необычна, красива… Конечно».

— Вы знаете, я думала, он ради портрета летал без меня во Францию, что портрет там, и он хотел еще раз его увидеть.

Я следил за своим лицом, сохраняя спокойный вид.

— Он летал во Францию? Пока жил с вами?

— Да. Сел в самолет и улетел за границу, не сказав мне. Так и не объяснил, почему скрывал. — Она говорила с напряженно застывшим лицом, обеими руками убирая назад волосы. — Я сказала ему, что сержусь, потому что на эти деньги он мог бы сильно помочь мне с квартирой и питанием, но на самом деле меня больше сердила его таинственность. Тогда я поняла, что он обходится со мной точно так же, как с Кейт, — таится. И ему как будто и в голову не пришло позвать меня с собой. Из-за этого мы сильнее всего поссорились, хотя притворялись, будто спорим из-за живописи. После того, как он вернулся, нас хватило всего на несколько дней, а потом он ушел.

Теперь в глазах Мэри собирались слезы, впервые с того вечера, когда она плакала у меня на диване. Прости меня, Боже, но будь я тогда у двери Роберта, я бы вошел и врезал ему, вместо того чтобы сидеть в уголке. Она вытерла глаза. По-моему, пару минут мы оба не дышали.

— Мэри, можно вас спросить? Это вы его выгнали? Или он сам ушел?

— Я его выставила. Я боялась, что если не выгоню, он все равно уйдет, а я тогда потеряю еще и остатки самоуважения.

Задать следующий вопрос я собирался давно:

— Вы знаете, что у Роберта, когда он бросился на картину, была с собой пачка старых писем? Переписка Беатрис де Клерваль и Оливье Виньо, написавшего тот портрет?

Она на секунду застыла, но тут же кивнула:

— Я не знала, что там были и письма Оливье Виньо.

— Вы видели письма?

— Да, мельком. Я потом расскажу.

На этом мне пришлось остановиться. Она смотрела мне прямо в глаза, ее лицо было ясным, в нем не было ненависти; мне подумалось, что сейчас я вижу перед собой обнаженным то, чем была для нее любовь к Роберту. Никто никогда не поражал меня так, как эта девушка, рассматривавшая под углом мазки на холсте, отбрасывавшая волосы назад движением нимфы и не забывавшая о хороших манерах за едой. За исключением, может быть, одной женщины, которую я видел только на картинах, но ее, кажется, с 1910 года не было в живых. Но я понимал, как Роберт смог полюбить ее, живую, в разгар любви к умершей, полюбить насколько умел.

Мне хотелось сказать ей, как я сочувствую боли, прорвавшейся в ее словах, но я не знал, как выразить это, не впадая в отеческий тон, поэтому я постарался придать своему лицу самое сочувственное выражение. Кроме того, видя, как она допивает свой кофе и шарит в карманах жакета, я понял, что ужин окончен. Но оставалась еще одна проблема, и мне нелегко было заговорить о ней.

— Я справлялся у регистратора, у них есть свободные номера, и я буду рад…

— Нет-нет, — она подсунула под свою тарелку пару купюр и уже выбиралась из-за стола. — У меня на Двадцать восьмой живет подруга, она меня уже ждет, я утром ей позвонила. Я подойду, скажем… завтра к девяти.

— Да, пожалуйста. Выпьем кофе и пойдем.

— Отлично. А это вам. — Она сунула руку в сумку и протянула мне толстый конверт, на этот раз твердый и увесистый, как будто кроме бумаг в нем лежала книга.

Она уже собралась, и я поспешно поднялся на ноги. Трудновато поспевать за этой молодой женщиной. Я назвал бы ее колючей, не будь она так грациозна, не улыбнись она мне. Она удивила меня, чуть опершись на мой локоть и поцеловав меня в щеку, она была почти моего роста. Губы у нее были теплыми и нежными.

Я рано поднялся к себе в номер. Весь вечер был в моем распоряжении. Я подумывал связаться со старым другом Аланом Гликманом, школьным приятелем, с которым мы кое-как поддерживали связь, перезваниваясь пару раз в году. Я наслаждался его острым юмором, но предупредить его заранее не успел, и он мог оказаться занят. Кроме того, на краю моей кровати лежал конверт Мэри. Уйти и оставить его хотя бы на несколько часов было бы все равно, что оставить человека.

Я уселся, вскрыл конверт и вытащил пачку печатных листков и тонкую тетрадку с цветными репродукциями. Я откинулся на кровати с листками в руках. Дверь была заперта, шторы задвинуты, но в комнате ощущалось присутствие женщины, такое явственное, что можно было потрогать рукой.

Глава 63

МЭРИ

Фрэнк изловил меня за завтраком.

— Готова? — спросил он, удерживая на весу поднос с двумя тарелками кукурузных хлопьев, яичницей с беконом и тремя стаканами апельсинового сока.

Утром мы сами себя обслуживали — демократия. Я выбрала солнечный уголок и запивала яичницу кофе, а Роберта Оливера нигде не было видно. Может быть, он вообще не завтракал.

— К чему готова?

— К первому дню.

Он поставил свой поднос, не спросив, нужна ли мне компания.

— На здоровье, — сказала я. — Мне как раз недоставало общества в моем прекрасном одиночестве.

Он улыбнулся, видимо, оценив мою игривость. С чего я взяла, что он поймет сарказм? Волосы он с утра начесал на лоб двумя острыми прядями, оделся в неяркие джинсы и свитер, на ногах были линялые бейсбольные туфли, на шее нитка красных и синих бус. Он был по-мальчишески совершенен и знал об этом. Я представила его шестидесятипятилетним, сухопарым, с жилистыми руками, с узлами на пальцах и, может быть, с обвисшей под татуировкой кожей.

— Первый день будет долгим, — сказал он, — потому я и спрашиваю, готова ли ты. Я слышал, Роберт Оливер будет гонять нас часами. Он фанатик.

Я постаралась заняться своим кофе.

— Курс пейзажа — не футбольная тренировка.

— Ну, не знаю… — Фрэнк уписывал свой завтрак. — Я слыхал об этом парне. Он не умеет останавливаться. Он сделал себе имя как портретист, но сейчас всерьез занялся пейзажами. И проводит целые дни в поле, как скотина.

— Или как Моне, — вставила я и тут же пожалела об этом.

Фрэнк отвел взгляд, словно я в носу ковыряла.

— Моне, — промычал он с набитым ртом, и я расслышала в его голосе пренебрежение и даже недоумение. Мы закончили завтрак в не слишком дружелюбном молчании.

Со склона, на который привел нас Оливер, открывался широкий вид на океан и скалистый берег: это была территория заповедника, и я гадала, когда он успел найти такой великолепный вид. Роберт воткнул в землю ножки мольберта. Мы собрались вокруг, кто с вещами в руках, кто, бросив их на траву, и смотрели, как он делает учебный набросок, показывая, что сначала надо сосредоточиться на формах, не задумываясь пока, что за ними стоит, а потом прикинуть цвета.

— Нам понадобится сероватая грунтовка, — говорил он, — чтобы передать этот яркий холодный свет и более теплые коричневатые тона под стволы деревьев, траву и даже воду.

Вводную часть он в то утро свел к минимуму.

— Вы сложившиеся работающие художники, и я не вижу смысла много говорить — давайте просто выйдем в поле и посмотрим, что получится, а композицию станем обсуждать позже, когда появится предмет обсуждения.

Я, в общем-то, рада была выбраться под открытое небо. Мы проехали в эту часть парка, от стоянки прошли лесом, захватив с собой мольберты и краски, сандвичи и яблоки от щедрот администрации. Оставалось только надеяться, что днем не будет дождя.