Элизабет Костова – Похищение лебедя (страница 52)

Портрет и автопортрет, тема и художник, зеркало и окно, ландшафт и архитектура: это была замечательная работа, из тех, что, так сказать, западают в сознание, используя язык наших общежитий и столовых. Я бы вечно стояла перед ней, пытаясь прочитать историю. Он подписал ее «Масло, холст», хотя три другие работы имели настоящие названия. Мне хотелось, чтобы Роберт зашел в галерею. Тогда я бы расспросила его о замысле, сказала ему, как это удивительно загадочно и прекрасно. Мне больно было уходить и оставлять картину — я заглянула в каталог, но авторы выбрали для аннотации другое его полотно и подробно писали о нем, а эта работа была только обозначена: «Масло, холст». Стоит мне уйти, и я, может быть, уже никогда не увижу этой женщины, так властно притянувшей мой взгляд. Возможно, поэтому я еще пару раз возвращалась к ней, пока выставка не закрылась.

Глава 51

МЭРИ

А потом был день, когда я опять увиделась с Робертом Оливером наедине, в самом конце семестра. Окончание курса отмечали маленькой вечеринкой в студии, а в конце вечера он великодушно распрощался со всеми, ни на кого не обратив особого внимания и наделив каждого улыбкой, отметив, что мы достигли успехов, на какие он и надеяться не мог. Через несколько дней, на экзаменационной неделе, я шла в библиотеку, свернула в засыпанный лепестками переулок и сразу налетела на него.

— Подумать только, я с вами столкнулся! — сказал он, резко остановившись и вытянув длинную руку, то ли чтобы поддержать меня, то ли чтобы предотвратить настоящее столкновение.

Его ладонь легла мне на плечо. Он вряд ли имел в виду столь интимный жест, но ведь я чуть не врезалась в него.

— Буквально, — добавила я и с облегчением услышала его сердечный смех, услышала впервые.

Он откинул голову и самозабвенно, с наслаждением хохотал. Радостный был звук — я тоже рассмеялась, услышав его. Нам хорошо было стоять там под весенними деревьями: один постарше, другая помоложе, общая работа окончена. Поэтому говорить было не о чем, и мы просто стояли и улыбались, потому что день был теплый, и наши мечты, у каждого свои, не забылись за долгую зиму, и семестр кончался, суля каждому перемены и свободу.

— Я буду заниматься в летней мастерской, — заговорила я, чтобы заполнить радостное молчание. — Спасибо, что меня рекомендовали. — И тут я вспомнила. — О, я была на выставке. Я в восторге от ваших работ.

Я не сказала, что побывала там трижды.

— Что ж, спасибо, — только и сказал он, и я узнала о нем кое-что новое, — он не отзывался на чужие похвалы своей работе.

— Вообще-то у меня к вам множество вопросов насчет одной из них, — осмелела я. — Я хочу сказать, меня очень заинтересовала работа, и я жалела, что вас там не было и нельзя было сразу спросить.

Тут лицо его странно изменилось, чуть заметно, легкое прозрачное облачко в весенний день. Я так и не знаю, догадался ли он, о какой картине шла речь, или мое «жаль, что вас там не было» вызвало в нем… Что? Дрожь предчувствия? Не проявляется ли таким образом каждая любовь, когда в самых первых словах, вздохах, мыслях скрываются семена ее расцвета и гибели? Он насупился и пристально взглянул на меня. Я гадала, меня ли он видит или что-то за краем рамы?

— Спрашивайте, — резковато предложил он и улыбнулся: — Не хотите ли присесть?

Он оглянулся по сторонам, и я тоже. На дальней стороне зеленой аллеи виднелись стулья и столики студенческого кафе.

— Может, туда? — предложил он. — Я как раз думал передохнуть и выпить лимонада.

Мы съели настоящий ленч, сидя на улице среди студентов и их рюкзаков. Кое-кто готовился к экзаменам, а кто-то просто болтал, греясь на солнце и помешивая кофе. Роберт заказал гигантский сандвич с тунцом, пикулями и грудой картофельных чипсов на краю тарелки, а я взяла салат. Он настоял, что заплатит за обоих, а я, что закажу на каждого по большому бумажному стаканчику лимонада, разливного, но все равно вкусного. Сначала мы ели молча. Я сдала ему последний этюд, мы попрощались в студии, и мне, хоть я и выжидала момента расспросить его о картине без названия, представлялось, что мы теперь больше друзья, чем преподаватель и студентка. Как только эта мысль оформилась у меня в голове, я отринула ее, сочтя слишком дерзкой: он был великий мастер, а я — никто с малой толикой таланта. Я только теперь заметила птиц, вернувшихся после снежной зимы, и яркие оттенки деревьев и зданий, и фигурные рамы столовой, распахнутые навстречу весне.

Роберт, извинившись, закурил.

— Обычно я не курю, — пояснил он. — Только на этой неделе купил пачку в честь праздника. Раз в год.

Он зашел в кафе за пепельницей, потом снова сел и предложил:

— Ну, спрашивайте, но, знаете, я обычно не отвечаю на вопросы о своих картинах.

Я не знала. Я ничего о нем не знала. Он как будто веселился или готовился повеселиться и, кажется, заметил, как я откинула волосы за плечо, тогда они доставали мне до пояса и были еще светлые, я от природы блондинка.

Но он молчал, поэтому заговорила я.

— Это значит, мне не следует спрашивать?

— Можете спрашивать, но я не обязательно отвечу, только и всего. По-моему, художник не должен объяснять своих картин. Картина сама должна все объяснять. И в любом случае, чтобы работа была хорошей, в ней должно оставаться немного тайны.

Я, собираясь с духом, допила остатки лимонада.

— Мне очень понравились все ваши картины. Морской берег просто удивительный. — Я тогда была слишком молода, чтобы понять, как это звучит для гения. Хорошо еще, у меня хватило ума промолчать об автопортрете. — А спросить я хотела о большом полотне, с сидящей женщиной. Это, как я поняла, ваша жена, но на ней невероятное, старинное платье. Что за история за этой картиной?

Он опять разглядывал меня, но теперь настороженно и рассеяно.

— История?

— Да. То есть она такая подробная — окно и зеркало, такая сложная и при том совершенно живая. Она вам позировала или вы работали по фотографии?

Он смотрел сквозь меня и, наверное, сквозь каменную стену за моей спиной — стену здания студенческого общества.

— Это не моя жена, и я не работаю по фотографиям. — Он говорил сдержанно, но отчужденно, и глубоко затянулся сигаретой, потом рассматривал свою лежащую на столе руку, сгибал пальцы, потирал ладонь. Он уже ступил на долгий спуск художника к артриту, как я поняла позже. Затем Роберт снова поднял глаза: прищуренные, но смотрящие на меня, а не в туманную даль. — Если я скажу вам, кто она, вы не проболтаетесь?

Я едва не вздрогнула, так ужасаются дети, когда взрослый предлагает рассказать о чем-то серьезном, например, о личном горе или о финансовых проблемах, о которых ребенок и сам догадывается, но хотел бы еще несколько лет, пока он маленький, их не замечать, или — боже сохрани! — о сексе. Не собрался ли он рассказать мне о тайной запретной любви? У пожилых людей такое иногда бывает, хотя они для этого уже слишком стары и пора бы им стать умнее. Как же хорошо быть молодой и свободной и легко перелетать от одной привязанности, ошибки, постели — к другой. Я привыкла жалеть всех, кто перевалил за двадцать восемь лет, и я жестоко включала в их число побитого жизнью Роберта Оливера с его единственной весенней сигаретой.

— Не беспокойтесь, — сказала я, хотя сердце у меня и забилось. — Я умею хранить тайны.

— Ну… — Он стряхнул пепел в принесенную пепельницу. — По правде сказать, я не знаю, кто она.

Он моргнул. О господи! В его голосе слышалось отчаяние.

— Если бы знать, какой она была…

В его словах была такая неожиданность, такая леденящая жуть, что я долго не знала, что сказать. Я готова была притвориться, что ничего не слышала. Я просто не знала, не представляла, что ответить. Как можно писать человека и не знать, кто он такой? Я думала, он писал подругу, или натурщицу, или жену — как бы то ни было, кто-то ему позировал. Неужели он просто выхватил яркую женщину с улицы, как Пикассо? Мне не хотелось спрашивать напрямик, выдавать свою растерянность и невежество. И тут меня осенило:

— То есть вы ее придумали?

Его взгляд стал угрюмым, и я задумалась, в самом ли деле он мне нравится. Похоже, он неприятный человек. Или сумасшедший.

— О, она существует — в каком-то смысле. — Тут он улыбнулся, к моему огромному облегчению, хотя в то же время я немного обиделась. Он выбил из пачки вторую сигарету. — Хотите еще лимонада?

— Нет, спасибо.

Я была задета, он подсунул мне мучительную загадку, даже не намекнув на ответ, и как будто не замечал меня, свою студентку, гостью, девушку с прекрасными волосами. И в этом тоже было что-то пугающее. Мне казалось тогда, что если бы он объяснил, что означают его странные слова, сразу открылись бы все тайны искусства — но, видно, он считал, что мне этого не понять. Что-то в глубине души и не желало знать его жуткой тайны, и все же меня сжигало любопытство. Я поставила стакан на тарелку, положила рядом пластмассовую вилку, как на маленьком званом обеде, который давала Маззи.

— Извините, мне нужно в библиотеку. Экзамены.

Я встала гордо и обиженно. В джинсах и сапогах я сейчас была выше своего учителя, ведь он остался сидеть.

— Большое спасибо за ленч. Вы были очень добры.

Я, не глядя на него, прибирала на столе.

Он тоже встал и остановил меня, дотронувшись большой доброй рукой до локтя. Я поставила тарелку на место.