Элизабет Кэйтр – Кровавый Король (страница 95)
В ответ Эсфирь лишь усмехается, переводя взгляд за стекло — Четвёртая Тэрра сверкала хрустальными листьями деревьев, снующими меж ними пикси и переливом журчащих рек. Несколько раз она замечала солдат-сильфов, что с особой внимательностью патрулировали границы деревень и сёл, останавливали на досмотр нежить и кареты. И ей хотелось, чтобы их тоже остановили, но герцог Тропы Ливней, каждый раз, завидев солдат, кивал им головой с добродушной улыбкой на устах. Никто не трогал приближённого короля. И только Эсфирь знала, что таковым он не является.
Больше с ней никто не разговаривал вплоть до поместья псевдо-герцога. Когда она выходила из кареты — никто и не посмотрел в её сторону. Но на деле все просто боялись поднять взгляды на Генерала. Признаться, в других условиях, ведьма даже восхитилась бы умением прятаться на виду.
Пока они шли до границы Междумирья — вокруг витали чары, Эффи чувствовала их каждой клеточкой тела.
Генерал прихрамывал в двух шагах от ведьмы, размеренно стуча тростью. Перед ним склоняли головы и кровожадно скалились прекрасные сильфы, а завидев Эсфирь каждый считал своим долгом впиться в худую плоть зубами и истерзать до беспамятства. Но стоило переступить границу, как чары растворились, а истинные лица явились в полной красе.
Она позволяет себе нахмуриться лишь на секунду, но её достаточно, чтобы оценить ужас происходящего: вокруг дышала хаосом настоящая разруха. Последователи Генерала ужасали внешностью, но одно было совершенно точно — внутренняя гниль полностью соответствовала внешней. Осознанную нежить (альвов, сильфов, никсов, саламов, маржан) от неосознанной (тварей, наводняющих леса, воду, пещеры) отличало одно: с первыми всегда можно было договориться, вторые же являли собой бесчинствующие стада глупых машин смерти. Состояние подданных Узурпатора ужасало, их словно специально причисляли к «неосознанным» — такого сброда она не видела ни в Малварме, ни в Халльфэйре, и это если учесть, что не существовало и малейшей нищей подворотни, которая могла укрыться от Тринадцати воронов.
Но кое-что их всё же объединяло — они также виртуозно стремились к саморазрушению, что и обычная нежить.
Ведьму проводят по поместью, экстерьер которого полностью соответствовал внешнему виду сброда, вплоть до огромных безвкусных деревянных дверей. Их даже открывают перед ней, всё-так же неприятно скалясь и отвешивая шутливые поклоны.
— Добро пожаловать в покои, Ваше Величество, — неприятно скалится Генерал. — Я дам знать, когда они понадобятся мне, — обращается он к своим прихвостням.
Её грубо вталкивают внутрь, и прежде чем двери захлопнутся, Эсфирь кажется, что голос постарел на несколько сотен лет.
Первые несколько секунд она тупо пялится на закрывшиеся двери. Сердце громко колотится о грудную клетку, будто посылая сигналы срочного спасения. Она едва хмурится. Ни к чему юлить, часть неё хотела, нет, яростно желала, чтобы пришёл Видар, забрал её и самодовольно усмехнулся всему проклятому миру. Чтобы он тихим, пробирающим до дрожи голосом говорил: «Верни мою ведьму», а, может быть: «Ты посмел тронуть мою жену?».
Ведьма сильно щипает себя за ладонь.
Нет. Нет. Нет! Он не придёт. Она есть только у самой себя. И несмотря на клятвы онне обязанприходить. Не после её лжи, которую Паскаль уже наверняка вскрыл. Не мог не рассказать, когда король чуть не умер из-за неё.
Из-за неё. Эсфирь сильно щурится. Она каждый раз мечтала, что как только он расслабится — обязательно ударит, отомстит ему. Но они расслабились оба, а ведьма не ожидала, что сделает это против собственной воли. И стоило бы радоваться — Генерал просто помог сделать то, о чём она…а мечтала ли?
В пекло несносного короля! В пекло! В адское жерло! Пусть сидит в своём демоновом замке, пусть занимается своим долбанным королевством, пока она находит способ выбраться, пока она разыгрывает внутри головы сценарий о том, как вырывает собственное сердце и заталкивает его в глотку Тьме, чтобы та подавилась от радости.
Ему не нужно быть здесь и, тем более, смотреть на то, какую жертву она принесёт ради него.
Непростительную. Леденящую кровь.
Эсфирь слишком хорошо изучила демонова короля. Она знала, куда нужно направить неаккуратное слово, чтобы виртуозно вывести его из себя; знала, как потешить эго, хотя делала это только под мороком братьев; подмечала резкую смену настроения, когда он давал волю чувствам, что шли вразрез с жестокостью; знала, что когда он злится, по-настоящему злится, то плотно стискивает челюсть, а когда задумчив и прислушивается к ней, то левая бровь чуть подрагивает. В конце концов, она видела мириады теней в ярких глазах и то, как все они сгущались в опасную черноту на дне зрачков, когда он не прощал мелких провинностей.
Скрыть связь — это не тарелку разбить и уж тем более не назвать его на «ты». А попытаться нарушить её — тем более. Он никогда не простит её.
Сердце делает очередной, опьянённый болью, удар. Она не сможет поступить иначе.
— Эффи-Лу? — тихий, хриплый голос заставляет ведьму медленно обернуться.
У дальней стены полуразрушенной комнаты, что лишь в злую насмешку носила гордое название «покои», полулежал брат.
Ей хочется сдвинуться с места, но ноги будто примёрзли к полу. Даже сказать ничего не может, будто горло сжал терновник, нещадно раздирая глотку шипами. Слёзы застывают в уголках глаз, слабо мерцая признаками жизни.
Брайтон пытается подняться, но попытка с треском проваливается. Он выглядел ужасающе — словно это был и не он вовсе, а какой-то скелет, что ради шутки нарядили в потрёпанный королевский мундир. Скулы впали, на лице букетами гортензии расцвели гематомы, а глаза… глаза горели каким-то странным ненавистным блеском.
Ярко-рыжие волосы поблёскивали от слабого уличного освещения. И только оно указывало, что ещё совсем недавно голову украшала чёрная корона с большими бриллиантами в виде эстетичных полупрозрачных ледяных глыб.
Он снова пытается подняться, но Эсфирь не даёт этому свершиться, бросаясь к нему. Руки цепляются за щёки, аккуратно поглаживая гематомы, исследуют брови, нажимают на веки, а затем приподнимают их, чтобы увидеть состояние зрачков. Расширенные. Опасно-расширенные.
И плоть его горит. Кажется, что кровь внутри кипит, бурлит, пузырится.
Он весь в крови. И она омывается ею, пачкая руки, одежду, волосы, душу.
— Нот… Они опаивали тебя? Какой цвет зелья?
Эсфирь нужно понять, ей до безумия надо знать, что именно принимал брат, чтобы утопить в этом всех ублюдков.
— Фиолетовый, — хрипит он.
Фиолетовый. Перед глазами вспыхивает флакон с отваром, зельем, ядом, чем, демон бы его побрал, угодно. Такое же принимал Видар, почему-то она уверенна в этом.
— Будет больно, — она настроена решительно.
Дажеслишком решительнодля ведьмы, что саму себя спасти не в состоянии, но зато — более чем в состоянии наломать новых дров.
Она заклинанием разрезает плоть на ладони брата и своей. Прикладывает ладонь к его, пока Брайтона буквально ломает в неестественном положении. Затем прорезает плоть на другой руке, а далее буквально затыкает его рот своей кровью.
Будь они в любом другом месте, Эсфирь бы выиграла временем, но не сейчас.
Спустя несколько минут остервенелые мычания брата прекращаются, грудь начинает вздыматься ровнее и спокойнее, а сам он с неистовой яростью поглощает предложенную кровь, будто это амброзия или пчелиное молоко. Эсфирь чувствует, как кружится голова, как всё тело содрогается от неприятных электрических разрядов, как стягиваются две раны на ладонях и как затекла спина. Безумно сильно.
Брайтон пытается оттолкнуть её, когда понимание о том, чтоименно он делает, облизывает кучерявый затылок.
— Хватит, — его губы размазывают горячую кровь по ладоням.
Он отдёргивает руку, пытаясь оттолкнуть поддавшуюся сестру, но та, освободив руку, хватается за ткань на плече, лишь сильнее вжимаясь.
— Эффи… Я… в… нор…ме, — сквозь усилившееся давление пытается прошептать он.
Только тогда её рука обессиленно падает на колени. Эсфирь сквозь слёзную пелену на глазах, смотрит на Брайтона. Цвет кожи перестал походить на трупный, но впалые скулы никуда не делись. Время. В её союзниках отсутствовало время. Она снова подрывается к губам брата с ладонью, но он вовремя перехватывает руки, без особого усилия разворачивая спиной к себе. Подбородком фиксирует затылок сестры, что первые несколько секунд елозит из стороны в сторону, оповещая о неудачных попытках выбраться.
Эсфирь успокаивается, насколько это возможно. Она слышит мощное биение его сердца, слышит спокойное дыхание, слышит жизнь. Его жизнь.
— Всё хорошо, всё хорошо, — Брайтон покачивается из стороны в сторону.
— Ты напугал меня. Ты так сильно напугал меня… — Эсфирь смотрит в трещинку на камне, ползущую до стены.
И кажется, что злосчастная трещина — она. Раскалывает всё на своём пути и не может склеить обратно. Выглядит холодно и уродливо, но старается изо всех сил лишь бы не поползти дальше, лишь бы не расколоться под несущей стеной и не разрушить всё к демоновой матери.
— Я знаю, — он сильнее стискивает сестру в объятиях, потираясь о макушку щекой. — Но тебе не нужно было меня лечить, потому что… — голос срывается, — потому что я знаю, чем это закончится.