Элизабет Кэйтр – Кровавый Король (страница 110)

— Как интересно получается, моя госпожа, — Видару не удаётся удержать в себе яд. — Вы получите силу, Кристайн всё же получит меня — ведь, в этом её выгода, да? А что получу я?

— Трон рядом со мной, — Тьма проводит языком по кончику уха Видара. — Может, женишься ты и не на троих, как я обещала, но на двоих — разве тебя не прельщает перспектива милашки Кристайн и Тьмы, что идёт в подарок с ней?

«Меня прельщает мысль, что я стану твоим хозяином», — но Видар молчит, глядя перед собой.

В голове вспыхивает план. Он знает, как оттянуть время, не служа Тьме (по крайней мере, больше не проливая чужой крови). Осталось лишь в очередной раз стать кукловодом, филигранно подёргать за ниточки, но… как выбраться из того Ада, что он устроит всему миру нежити?

— Почему просто не вырвать моё сердце? — Видар старается держать дыхание под контролем. — Вам бы не пришлось терпеть меня в браке, госпожа, а я бы просто продолжал нести свою службу. К слову, муж из меня не очень, моя бывшая жена, умерла.

Руки Тьмы укладываются на плечи короля, нежно поглаживая приятную ткань камзола. Она от души смеётся, явно позабавившись с шутки.

— Я, может и старая, но не глупая, мой Кровавый Король. Наверняка, как только я погружу сердце в себя — оно взорвётся, или что-то в этом роде. Твоя ведьма умела быть той ещё занозой в заднице, а, значит, точно не позволила бы битьсясвоемусердцу вмоейгруди.

Видар смотрит прямиком в яркие глаза, которые когда-то принадлежали Кристайн. Но, по правде, смотрели в ответ они также влюблённо, как и всегда — словно сознание Кристайн не подавлено, словно Тьма позволяла ей сожительствовать: трогать его, упиваться властью над ним, и возможно даже, что Кристайн имела право голоса.

Он чувствует, как ладонь останавливается на уровне солнечного сплетения.

— Вы правы, моя госпожа, ведьма всегда умело вставляла палки в колёса.

— Но это не значит, что я не буду тебя наказывать за ложь.

Тьма тихо посмеивается, а затем, небрежно проронив заклинание, пробивает грудную клетку Видара, желая до одури сильно сжать сердце, оставить на нём ожоги четвёртой степени, заставить сдержанного короля кричать от раздирающей боли.

Оглушающий гром разражается в небе, молния раскалывает небосвод на две части, ударяя в постамент за спиной Тьмы. Раскат вибрации по земле отбрасывает Тьму и Видара в разные стороны, ровно посередине меж ними ударяет ещё одна молния. На месте удара вспыхивает огонь.

Наломанный, охрипший от безумия смех Видара сопровождается третьей молнией — уже позади его спины.

— Что это значит?! — визг Тьмы разряжает воздух.

Она ловко подскакивает на ноги, а затем проходит сквозь огонь, навстречу Видару. Лёгкий фатин начинает полыхать прямо на ней.

— Видимо, демонова ведьма прокляла сердце, — Видар резко прекращает смеяться. — Видимо, с нами случится тоже, что и с ней перед смертью и, видимо, в ближайшие минуты мы предадимся забвению… Моя госпожа, кажется, Вы горите, — он едва удерживает довольный смешок.

Злостный крик отчаяния прокатывается по земле ледяной волной. Или это дрожал мир нежити перед вступлением в новый мир — мир, наполненный забвением.

— Нет-нет-нет! — Тьма одним взмахом тушит на себе огонь, она резко впивается глазами в глаза спокойного Видара. — Ты знал… Ты…

— Кажется, я простозапамятовало проклятье…

— Ты спровоцировал меня!

— Как я мог, моя госпожа? Я лишь — Ваш подданный, — Видар одёргивает собственный камзол, делая шаг навстречу к Тьме.

В его лицевых мышцах застряла эмоция, которую Тьме практически невозможно распознать. Которой и сам Видар не мог дать чёткого названия. Но, признаться, он и не спешил копаться в себе — лишь, как умалишённый вбивал себе в память одно единственное имя — «Эсфирь».

— Она не переиграет меня, — шипит Тьма. Видар резко поднимает на неё взгляд. — Не переиграет!

Она безумно озирается по сторонам, а затем подрывается в сторону за острым камнем, валяющимся у ограды. Видар срывается следом, но огонь, направленный на него Тьмой, обжигает кожу.

— Заклинаю каждого из нежити затеряться в мире людей! — Тьма разрезает ладонь камнем, прикладывая её с чернеющей кровью к земле. Видар прорывается сквозь огонь, бросаясь к Тьме. — Как только первый из нежити вспомнит о прошлом — с ним вспомню и я! — Она ловко уворачивается от его выпада, а затем резко ударяет по земле второй ладонью, посылая вибрацию в сторону склепа.

Жуткий грохот за спиной Видара отвлекает внимание. Семейный склеп осыпается, поднимая столпы жуткой пыли. И Видар, словно находясь внутри, видит, как камни продавливают каждый цветок, сносят надгробия, превращая почти святое место в свалку.

— Нет! — его, разрывающий душу, крик сплетается со смехом Тьмы.

Он подрывается в сторону склепа, но перед его носом появляется Тьма.

— Я обещала наказать тебя? Так, смотри! — она рывком разворачивает обезумевшего короля в сторону замка.

«Эсфирь. Эсфирь. Эсфирь. Эсфирь. Эсфирь».

От лица отмирают все эмоции, превращая его в побелевшее полотно. Замок Ненависти разрушался. Витражные стёкла разлетались в разные стороны, вокруг поднялись столпы дыма и пыли. Дикие крики наполнили покои, сады, разрядили воздух, отпечатались в каждой клеточке мозга Видара.

«Эсфирь. Эсфирь. Эсфирь. Эсфирь».

— Мы действительно войдём в новый мир…

Шёпот Тьмы уже ничего не значил для Видара, он не до конца понимал, почему стоит здесь, почему бездействует. Он отчаянно пытался вспомнить, почему душу так разламывает на части при виде падающей махины, но… не мог.

«Эсфирь. Эсфирь. Эсфирь».

— … Только ты, я и уцелевшая нежить…

Чьи-то холодные руки прижались к шее, заставляя смотреть чётко вперёд, предупреждая порыв обернуться. Будто там, сзади, существовало что-то важнее, кто-товажнее. Он в замешательстве поднимает правую руку, касаясь левой мочки уха.

«Эсфирь. Эсфирь».

— … Ты будешь моим, Видар Гидеон Тейт Рихард…

Хочется кричать, орать, выть, но почему — он не понимает. Возможно, это просто чувство страха и беспомощности облизывает затылок перед природным катаклизмом. Наверняка, тем людям, что сейчас под завалами замка нужна помощь. Наверняка, там остался кто-то в живых. Наверняка… Но, что здесь делает он?

«Эсфирь».

— … Навсегда моим… Гидеон Тейт…

⸶ ⸙ ⸷

Он резко подрывается, дыша, словно подстреленный зверь. В глотке снова застыл сплав из криков, воев, хрипов. Сердце колотится о грудную клетку, будто он бежал по меньшей мере несколько миль. Он пытается распрямиться, но адская боль, сковавшая спину, пронзает от шеи до копчика. Перед глазами стоит огромный замок, что разлетался в щепки; ступни ощущают дрожь земли, что вибрировала снова и снова; а сердце разрывается от невыносимой боли, словно он, без приуменьшения, потерял самое дорогое в своей жизни.

— Чёрт! — превращает громкий возглас в едва разборчивое шипение. — Ничего не было… Всё хорошо.

Правой рукой растирает шею, а только затем слегка оборачивается на мирно-посапывающую девушку в своей кровати. Её тёмные волосы в хаотичном состоянии блуждали по подушке, и Гидеон слегка улыбается, когда осознаёт, что он дома.

Дома. Зрение полностью привыкает к темноте, и он замечает лёгкую улыбку на губах красавицы, обитающей в его жизни, доме, сердце.

— Ну, хоть кому-то снятся единороги, — едва слышно произносит он, аккуратно убирая прядь с лица.

Гидеон тихо поднимается с кровати, рукой поддевая с пола пижамные штаны. Быстро одевшись, он практически бесшумно открывает нижний ящик тумбочки, доставая оттуда пачку вишнёвых сигарет и небольшой томик поэзии русского классика. Если и спасаться от ночных кошмаров, панических атак и болезни, методично съедающей лёгкие — так точно в компании верных друзей: раковой палочки и повесившегося поэта.

Точкой обратного отсчёта оказался прошлый май. А точнее — повышение. Выдающемуся врачу-психиатру Университетской клиники в Зальцбурге предложили пост главного врача в Нью-Йорке. И разве Гидеон имел хотя бы одну причину, чтобы отказаться? По правде сказать — да, имел. И называлась причина совсем не радужно: «рак лёгкого». Только другая причина, что сейчас сопела в огромной кровати знать об этом не должна, особенно, когда всегда мечтала покинуть Австрию, вырваться в другой мир, позволивший бы исследовать его. Собственно, они и исследовали, побывав практически везде, кроме Штатов.

Прошлым маем, как только он рассчитался с клиникой, сначала они поехали попрощаться с Халльштаттом (хотя Гидеон и отнекивался, но всё же поддался уговорам Трикси).

Когда-то он решил, что подарит ей весь мир. Покажет каждый его уголок, раз уж их родители не удосужились сделать этого, подкинув их во младенчестве в католическую церковь на окраине Халльштатта. И последний вовсе не был виноват в том, что Трикси любила маленький городок. Там-то с Гидеоном и случился припадок, после которого почти каждая ночь обращалась Адом, а врачу-психиатру не мешало бы самому показаться специалисту. Стоя на опушке, под плакучей ивой и наблюдая за некогда домом — церковью Maria am Berg — он поймал такую яркую галлюцинацию, после которой потерял сознание. В конечном итоге, пришлось пройти обследование, результат которого оказался не утешительным: обычное переутомление и… рак, о котором он молчал не хуже советских партизан в Маутхаузене. Только в «блоке смерти» заключённые не видели один и тот же сон-галлюцинацию по кругу, а он видел. Уже достаточно редко, но, как говорили его русские одногруппники, метко.