Элизабет Кэйтр – Безумная Ведьма (страница 19)

В) Себастьяна – врача психотерапевта, который долгое время вообще слыл загадкой. Зачем помог? Почему не сдал? Позже Эсфирь узнает, что он – лучший друг её, здесь внимание, мужа! У неё – поломанной, бракованной, истерзанной – был муж. Как она поняла из обрывков разговоров и переглядок странной компании – того пытались найти. Эсфирь знала только имя – и то лишь потому, что оно выбито на рёбрах. Неужели она так сильно кого-то любила? Вот ведь парадокс, если учесть, что чувства внутри вымерли. И, по ощущениям, лет так сто назад.

Г) Равелию. Или, как та просила её называть – Рави. Это для рыжеволосой вообще оказалось головоломкой. Девушка модельной внешности представилась как хорошая подруга Каса, но тот трепет, с которым она смотрела на рыжую, та забота, которой она её окружала – наталкивала Эсфирь на мысль: «Не сестра ли она мне?». Да и как вообще пресвитер обзавёлся дружбой с такой как Равелия? Очередной парадокс.

Складывая все невозможности в одну картину выходило что-то экстраординарное: пастор церкви, врач психотерапевт и модель прыгали на задних лапках перед сумасшедшей убийцей, пряча её в разных местах и делая всё, чтобы смягчить приступы.

Прежде чем ответить на вопрос рыжеволосой, Равелия смотрит за плечо Эсфирь. Последняя усмехается. Это прямо-таки типичный ритуал: перед ответом на любой вопрос – все всегда смотрели на Каса, чтобы определить степень разрешения на дне его зрачков.

Эсфирь чуть оборачивается, внимательно разглядывая лицо брата. Он сосредоточен, под глазами залегли тени, но злость отсутствовала.

Его яркие ледяные радужки скользнули по заострённым чертам лица сестры с долей неприкрытого разочарования. Ему приходилось всегда стоять где-то позади, справляясь со своими эмоциями, предоставляя ей время и пространство. Эсфирь чуть подкусывает губу, виня в этом себя. Наверняка брату хотелось быть ближе, чем на расстоянии десяти метров; окружить её любовью и заботой; но она не могла так быстро научиться любить его, не могла распахнуть свои объятия для того, кого не помнила, но, видят Небеса, она очень старалась!

— Потому что тебя нужно показать врачу, — Рави возвращает лицо Эсфирь к себе.

Эффи чуть хмурится, как она только поняла по унылому выражению, что может рассказать? У Каса даже взгляд не изменился!

— Разве Себастьян не врач?

В этот раз Равелия не покосилась в сторону Паскаля. Раздался тихий хлопок дверью. Кас ушёл? Эсфирь снова хмурится. Если она что и поняла, так это то, что брат делал так, когда запрещал отвечать на её вопросы, но… давал шанс рассказать.

Эсфирь много думала, почему вообще терпит странное отношение. Всё сводилось к одному – она больна. А Кас – защита. Он лишь пытается оградить мозг (вернее то, что от него осталось) от боли. Разве можно за это злиться? Хотя, в первые несколько недель она швыряла в него абсолютно всё, что было под рукой – в перерывах между приступами, разумеется.

— Врач, — уголки губ Рави дёргаются в нежной улыбке. Она тянется руками к маленькой баночке. — Но он не сможет помочь тебе... потому что… ты не больна. Во всяком случае – ты не больна шизофренией… Но нам нужна бумажка, что больна.

— Занимательно, — фыркает Эсфирь.

Может, им уже стоит разобраться: что с ней? То утверждают, что она сумасшедшая, то ничего не говорят, а то составляют гениальнейшие формулировки: «больна, но не больна»! Ярость снова облизала пятки, как морской прилив, но тут же упокоилась, когда Рави понимающе улыбнулась.

— Нам нужно покинуть эту страну, чтобы найти Ви... найти одного...нам нужно…

— Моего… мужа, да?

Тревожная тишина окутала обеих девушек. Равелия покрутила в руках баночку от линз, а затем поставила её на столик, сев на соседнее кресло. Она внимательно оглядывает свою Верховную, мысленно прикидывая, в какой она будет ярости, когда узнает, что преданная ведьма отрезала её гордость – яркие кучерявые волосы, а затем перекрасила их в шоколадный цвет и выпрямила. Если вспомнит, если не умрёт...

— Всё очень сложно, моя Вер… дорогая, — Рави поджимает губы, прикусывая язык.

Она никогда в жизни не сможет назвать Верховную по имени. Слишком много уважения в сердце малварской ведьмы. Слишком много почитания для обычного обращения.

— Вряд ли моя жизнь хоть когда-либо отличалась лёгкостью.

Рави слегка кивает, пряча изломанную улыбку в уголках губ, а затем резко поднимается с кресла, снова подходя в Верховной ведьме.

Эсфирь сдаётся, подставляя лицо рукам Равелии. К чёрту. Пусть эта модель делает с ней, что заблагорассудится.

Блондинка что-то отвечает, но Эсфирь её уже не слушает. Гори всё в адском пламени! Она больше не задаст ни единого вопроса. Надоело! Проблем и так достаточно. Как ответы на вопросы настоящего могли помочь, если ответы на вопросы прошлого оставались за гранью сознания?

Она была поломанной, разбитой, дефектной и, если эта святая троица хотела доказать обратное, то они явно лишились рассудка ещё виртуознее Эсфирь. Всё, что оставалось: благодарить за хорошее отношение к себе, а всё остальное – не её воспалённого рассудка дело.

Снова сменить место жительства? Да хоть сотню раз. Наблюдать за странными взглядами и разговорами? Можете себе даже голосовые связки порвать – будет безразлично. Пичкать историями о когда-то существовавшей жизни с мужем? Только не подавитесь этими ничего не значащими сказками.

Ей до одури безразлично. Внутри пусто. Даже сердце еле бьётся, словно его и вовсе нет. Миллионы вопросов ничего не значат. Её больше не бьют, не оскорбляют, не угрожают, о ней заботятся – это самое главное.

Паскаль, едва щурясь от ярких солнечных лучей, всматривался в гладь озера Хальштаттер Зее. Всё же – название Альвийский каньон подходило больше. В первое время Кас постоянно сравнивал людской мир с миром нежити, повсеместно упрекая Хаос в отсутствии воображения и практически слепом копировании, но потом понял – лучше места, чем его родной мир, попросту не придумать. Люди слишком суетливы странны в желаниях строить «человейники», слишком устремлены загрязнять природу чем ни попадя, да и вообще – слишком. Он искренне страдал от отсутствия магии в каждом кусочке земли.

Молодой король без королевства отчаянно мечтал вернуться домой. Мечтания оказались несбыточными.

Он хмурится, вспоминая, как сначала они бежали из Зальцбурга, ведомые двумя целями: спрятаться от розыска Эсфирь и следовать по пятам за Видаром. Почему несносный король оказался в Халльштатте, спустя неделю после неудавшейся лоботомии Эсфирь – загадка. Себастьян смог выяснить немного: доктор Гидеон Тейт исчез на следующее утро. Куда делся и почему так быстро – неизвестно. Штайнер упрямо молчал, а потом и вовсе удумал умереть. В стенах клиники поговаривали, что Гидеон Тейт перевёлся в другое место. Но в какое, куда именно, есть ли направления? Этих вопросов не существовало ровно также, как и ответов них.

Откуда начинать поиски – они не знали до тех пор, пока Себастьян не почувствовал слабый всплеск энергии и навязчивую мысль: вернуться в Халльштатт. Он тут же собрал компанию, и они бросились вслед за Видаром, как считал сам Баш. Перерыв весь Халльштатт на наличие Видара (а вместе с тем и на наличие границы в Первую Тэрру) – успеха не вышло. Поиски продолжались до тех пор, пока Эсфирь в одном из приступов не выдала скомканное: «Нью-Йорк».

Верить в случайность было совсем не в духе Паскаля и Себастьяна, но Равелия настолько воодушевилась подсказкой (пускай таковой она и являлась с огромной натяжкой), что надоумила всех продолжить поиски там. Себастьян заразился желанием ведьмы, а потому поддержал её в намерении использовать поисковую магию, результат впервые оказался успешным. А Паскаль искренне желал сначала набить морду Видару, а только потом решать проблемы насущные.

— Как она? — тихий голос Себастьяна заставляет Каса врасплох, но последний не ведёт и бровью.

Надо же, он бы никогда не подумал, что будет работать рука об руку с приближённым Кровавого Короля. Но вот ирония: генерал альвийской армии оказался единственным, кого Эсфирь действительно слушала и слушалась. То ли Кас переборщил с магией аур, то ли она действительно видела в псевдо-враче спасение.

— Так же безразлична, как и всегда. С ней сейчас Рави, делает из неё другого человека, — Паскаль отвечает в тон генералу. Он скрещивает руки на груди и прикрывает глаза.

— Ей нужно время, Паскаль…

— У неё нет времени. Мы в демоновой ловушке! И никто не знает, как выбраться из неё, — Кас тяжело выдыхает, а затем медленно открывает глаза.

Выхода нет. Если начать использовать магию в полную силу – они рискуют истлеть от немагии, как спички, или быть обнаруженными Тьмой. Ни первое, ни второе совсем не радовало. Не использовать магию – оказалось верным решением: так они вполне себе протянут пару-тройку десятилетий, прежде чем немагия уложит их в гробы, если, конечно, местные органы безопасности не найдут их раньше и не запрут в тюрьму за кражу и сокрытие опасной преступницы.

— Придётся договориться со временем, — фыркает Себастьян.

Паскаль нервно дёргает плечом: оптимизм генерала нещадно играется с нервами.

— Ты, нахрен, издеваешься? Она – наша надежда, и она ничего не помнит. Шесть долбанных месяцев мы пытаемся аккуратно воздействовать на её мозги. Шесть! Рави скоро разозлится, начнёт активнее пользоваться магией и тогда… Хрен его знает, что тогда! Мы почти девять месяцев здесь. Почти что десять наших лет утекло в неизвестность… — на несколько минут Паскаль замолкает, сжимая пальцами переносицу. — Если бы здесь был Брайтон… Он бы смог… Если бы…