Элизабет Кей – Седьмая ложь (страница 45)

– Вы выключите? – махнула я рукой в сторону потолка. – Когда будете уходить?

– Конечно, – заверил меня он. – Надеюсь, у вас все хорошо.

Я кивнула и потянула со спинки стула пальто.

– Спасибо, – сказала я.

В больнице было тихо. Белые стены, выложенные плиткой полы и характерный запах дезинфекции производили эффект библиотеки, и посетители тянулись по коридорам в молчании, так что тишину нарушал лишь скрип подошв по полу и шорох одежды при ходьбе.

Понизив голос практически до шепота, я обратилась с вопросом в справочное, и меня отправили в смотровое отделение на четвертом этаже. Я пошла по указателям и, чтобы отвлечься от невеселой действительности, принялась рассматривать развешенные по стенам фотографии лысых от химиотерапии улыбающихся детей, пожилых женщин, машущих руками, и матерей, прижимающих к груди новорожденных младенцев.

За свою жизнь я навещала Эмму во многих больницах, но на протяжении последних пяти лет она балансировала в состоянии, которое с небольшой натяжкой можно было даже назвать сносным. Я вошла в коридор отделения и остановилась перед постом медсестры. Она разговаривала по телефону: отменяла назначенный на следующее утро внутрибольничный перевод пациента, поскольку тому потребовалась экстренная операция, после которой нужен полный покой.

Я молча стояла, дожидаясь окончания разговора и одновременно в глубине души желая, чтобы он продолжался как можно дольше. Мне отчаянно хотелось оттянуть неизбежное.

– Ну, дорогая, теперь ваша очередь, – произнесла она наконец. – Вы к кому?

– К моей сестре, – ответила я. – К Эмме Бакстер.

– Палата номер два, – отозвалась медсестра. – Вон за той дверью.

– Спасибо, – поблагодарила ее я, но она уже отвернулась к своему компьютеру и груде бумаг, что высилась рядом с ним.

В палате номер два стояло шесть кроватей, пять из них были заняты пациентами. Тишину то и дело нарушало негромкое похрапывание, мерное попискивание аппаратуры и приглушенное бормотание телевизора. Две пожилые женщины крепко спали, до подбородка укрытые одеялами, которые кто-то бережно подоткнул со всех сторон, чтобы защитить их хрупкие тела. Еще одна женщина помоложе, лет тридцати-сорока, лежала с подвешенной к потолку ногой, держа прямо перед собой мобильный телефон. Одна кровать пустовала – ни постельного белья, ни кресла для посетителей, ни тележки рядом. Еще одна была скрыта за голубой занавеской, и оттуда доносились негромкие свистящие вздохи, а по диагонали напротив, у самого окна, я увидела свою младшую сестренку.

Она заметила меня не сразу, поскольку уткнулась в телефон. Экран отбрасывал на ее лицо бело-голубые отблески, подчеркивающие его костлявость: слишком большие глаза в темных провалах глазниц, запавшие щеки, жилы, выступающие на шее. Ее пальцы, сжимавшие телефон, казались слишком длинными, костяшки – распухшими, а кости запястий грозили прорвать кожу.

Я медленно выдохнула, и в животе у меня заурчало, – видимо, сжавшиеся в узел внутренности начали потихоньку расслабляться.

Эмма вскинула глаза и улыбнулась.

– Ты приехала, – сказала она и положила телефон на столик.

– Ну разумеется, – отозвалась я и, придвинув к кровати деревянный стул, села рядом с ней. – Что случилось?

– Я упала в обморок, – сказала Эмма, и я, должно быть, закатила глаза или подняла брови, потому что она насупилась, а потом принялась оправдываться. – Нет, серьезно. Подумаешь, небольшой обморок. Устроили из этого целое событие. Да еще эта медсестра – Браун, кажется, ее фамилия, это она тебе звонила? – раскудахталась как я не знаю кто.

– Она просто добросовестно исполняет свою работу.

– Если бы это было так, она бы уже давным-давно отправила меня домой.

– Тебя привезли сюда на «скорой»?

– Да.

– Значит, это был не просто обморок. Иначе к тому моменту, как приехали парамедики, ты бы уже пришла в себя.

– Ой, Джейн, хватит уже. Пожалуйста, не начинай.

– Твое состояние им явно не нравится, – сказала я, – в противном случае тебя бы здесь не оставили.

– Со мной все в порядке, – упрямо буркнула Эмма.

Я вздохнула и накрыла ее руку своей. Как бы мне хотелось, чтобы сестра доверилась мне, не пытаясь утаить правду, и была при этом так же уверенна и откровенна, как несколько недель назад Питер!

– Что именно им не нравится? – спросила я.

– Мое сердце, – отозвалась Эмма.

Она отвела взгляд, смущенная, и мне захотелось обнять ее и пообещать, что все будет хорошо, сказать, что ей нет нужды от меня скрываться, потому что я понимаю: не все из нас стали теми людьми, которыми хотели стать.

– Все уладится, – прошептала я вместо этого. – Мы найдем способ со всем этим справиться.

Когда Эмма вновь устремила на меня взгляд, в ее глазах стояли слезы.

– Не думаю, – сказала она. – Я никогда не буду, – она скривилась, словно испытывая отвращение, – здоровой.

– Но…

– Нет, – перебила меня она. – Это все не про меня. Я уже десять с лишним лет не та, кем была когда-то. – Она нырнула под одеяло и отвернулась к окну. – Эта гадость меня убьет, – сказала она. – Ты это знаешь, и я тоже это знаю. Ничем другим это не кончится.

– Ну же, Эмма, – возразила я. – Ты мне это брось. Ничего подобного, способы победить эту гадость есть. Уж тебе ли не знать! Ты же столько лет подряд ее побеждаешь.

Я не болтала что на ум взбредет, это могло быть правдой, некоторые люди действительно справлялись с болезнью, однако мне было известно и другое: в случае с Эммой такому не бывать. Она права: я знала это, и знала очень давно.

Эмма всегда была стойким оловянным солдатиком, и все же в какой-то момент стало абсолютно ясно, что она надломлена и что, несмотря на все усилия, ей уже не выкарабкаться. Она начала существовать где-то на краю жизни, населенном лишь больными и недоступном для всех остальных. Счетчик, скрытый в глубинах ее сознания, отсчитывал ее утекающую по капле волю к борьбе. И все мы знали, что ее почти уже не осталось.

– Ты сможешь, – не сдавалась я. – Ты сильная.

– Да, я сильная, – ответила она. – Но я больна. Одно другого не исключает. Я не собираюсь сдаваться, и понимание того, что конец уже близок, не делает меня менее храброй.

– Я знаю, – сказала я. – Я все это знаю. Просто…

– Мне становится хуже, – перебила меня Эмма. – Ты ведь сама все понимаешь, правда? Я вижу это по твоему лицу, когда ты смотришь на меня. Я больше не могу это контролировать, эта дрянь полностью подчинила меня себе.

– Мы придумаем, как с этим жить, – проговорила я – и теперь, оглядываясь назад, понимаю, что пыталась уцепиться за соломинку.

– Ты не понимаешь, – покачала головой Эмма. – И это не твоя вина, да мне и не хочется, чтобы ты понимала. Ведь эта дрянь полностью мной завладела. Она – это я.

– Неправда! – запротестовала я. – Ты – намного больше, чем твоя болезнь.

И тогда слезы хлынули у нее из глаз, и я решила, что ей, должно быть, ужасно грустно, но не исключено, что она просто испытывала невероятное раздражение, чудовищную усталость от множества людей, неспособных понять ее и недуг, который она и сама не в состоянии была понять до конца.

– Нет, – отозвалась она. – Тебе хочется так думать, но ты ошибаешься. Может быть, когда-то давно это и было правдой. Может быть. Но не теперь. Помнишь, какой ты была, когда только познакомилась с Джонатаном?

– Эмма…

– Нет. Помолчи. Дай мне договорить. Так помнишь? А я хорошо помню. Ты была поглощена им целиком и полностью. Он был во всем, что ты говорила и делала, а может, и в каждой твоей мысли. Так вот, моя болезнь – то же самое. Это как влюбленность. Она поглощает тебя целиком. Неодолимо. Это все, что составляет мою суть.

– Нет, – сказала я. – Ты описываешь какой-то ужас, настоящий кошмар. А любовь – это чудесно, Эм. Вот увидишь. Когда-нибудь ты увидишь сама.

Она засмеялась, и от ее смеха мне захотелось плакать.

– Едва ли, – проронила она. – Думаю, для меня практически все глобальные вещи уже в прошлом. Осталась одна, самая последняя, в конце пути.

Мне захотелось схватить ее и хорошенько встряхнуть. Вытрясти из нее всю эту дурь, проникнуть внутрь ее головы и вытащить наружу этого демона. Я знала, что не могу спасти ее, однако до какого-то момента это наверняка было в моих силах. Ведь должен же быть какой-то способ! Однако я не сумела остановить угасание, прежде чем ее кости стали хрупкими, мышцы истощились, а сердце начало работать с перебоями. Если моя сестра довела себя до такого конца, значит я просто-напросто упустила ее.

Мы услышали чьи-то приближающиеся шаги и умолкли. В изножье кровати появилась медсестра.

– Миссис Блэк? – спросила она. – Меня зовут Лилиан. Это я вам звонила. Ну что, Эмма, ваши документы готовы, так что вы можете уйти домой, когда захотите.

– Но… – начала я.

– Я ухожу под расписку, – сказала Эмма. – Они тут все равно ничем не смогут мне помочь.

Я пыталась убедить ее остаться в больнице. Она отказалась. Я уговаривала ее на несколько недель лечь в реабилитационный центр. Она отказалась. Я зазывала ее пожить у меня, пока она будет приходить в себя, пока она будет выздоравливать. Она отказалась.

Тогда я отвезла ее домой на такси и уложила в постель.

Я очень боялась, что вижу свою сестру живой в последний раз. Но я была слишком измотана, слишком остро на все реагировала – и, что самое важное, я ошибалась.

Было бы очень хорошо, если бы день закончился хотя бы на этом, но то был еще не конец.