Элизабет Кей – Седьмая ложь (страница 41)
– Кто все эти люди? – спросила я.
Среди этих двадцати или тридцати человек, которые набились в ее квартиру, не было ни одного знакомого мне лица.
– Здорово, правда? – отозвалась Марни. – Отличная компания. Это Дерек. – Она кивнула мужчине средних лет в клетчатой рубашке и галстуке с оленем. – Он живет тремя этажами ниже. Его жена не так давно умерла. Рак. Так что у нас с ним много общего. А это Мэри и Иэн. – Она указала на пожилую чету, обоим было как минимум по девяносто лет. Он пытался съесть пирожок, но лишь усыпал весь пиджак крошками. У нее были восхитительные седые волосы, красиво заколотые таким образом, что ниспадали на одно плечо. – Они живут на первом этаже. Я встретила их вчера в подъезде и пригласила прийти. А вон там Дженна. Она моя маникюрша. А это Изобел. Она убирает мою квартиру. Ты, возможно, ее даже видела. Она ушла от мужа и собиралась праздновать в одиночестве, а я подумала, что это неправильно, и пригласила ее прийти. Здорово, да?
– Да, Марни. Очень здорово. Но ты точно уверена, что… Как ты себя чувствуешь? Тебе чем-нибудь помочь?
– Все под контролем. Две индейки в духовке. Чувствуешь, как пахнет? Будет вкусно. И закусок разных я целую кучу наготовила. Ты взяла телефон? Может, пофотографируешь? Я хочу сделать большой материал для блога о том, как устроить сборную рождественскую вечеринку.
– А как малыш? Ты достаточно отдыхаешь?
– Уже становится заметно, видишь? – Она повернулась ко мне боком. – Представляешь?
– Джейн! – Эмма подскочила ко мне и, схватив меня за руку, крепко обняла. – С Рождеством! Как ты?
Она попыталась отстраниться, но я не спешила ее отпускать. Когда я обняла ее, обвив руками за талию, мои ладони коснулись локтей противоположных рук. Так плохо она не выглядела уже давно. Я отступила назад и посмотрела на нее. Щеки у нее были запавшие, ввалившиеся настолько, что, казалось, еще немного – и сквозь кожу начнут просвечивать зубы. Из рукавов мешковатого свитера торчали руки-спички, а облегающие джинсы болтались на бедрах.
– Тот мужчина, – продолжала она. – Вон тот, видите? В свитере цвета лососины? Он двадцать минут ездил мне по ушам, еле вырвалась. Без обид, Марни, может, он отличный друг или еще кто-нибудь, но…
– В красных вельветовых брюках? – уточнила Марни.
– И в бумажной короне, – кивнула Эмма.
– Понятия не имею, кто он такой. Он ничего не говорил о… Так, минуточку, – произнесла она и решительно двинулась через кухню, чтобы представиться.
– Пирожок будешь?
Я протянула ей блюдо.
– Я уже съела несколько штук, – сказала Эмма, потирая свой живот, как будто хотела убедить меня, что он полон. – Надо оставить еще местечко для индейки.
Наши глаза встретились, и между нами в одно мгновение произошло несколько безмолвных диалогов сразу.
Или:
Или:
Произносить все это вслух не было ровным счетом никакой нужды.
– Не надо, – сказала она только.
Я кивнула:
– Я могу чем-то тебе помочь?
– Нет, – отозвалась она. – Как мама?
– Нормально, – вздохнула я. – Чувствует себя все еще не очень, но уже намного лучше.
– Она сердилась? На меня. За то, что я не приехала.
Хотелось ответить, что мать сердилась, что она чувствовала себя несчастной, даже брошенной, и таким образом выставить себя лучшей дочерью. И в то же самое время меня так и подмывало сообщить, что наша мать даже не заметила ее отсутствия. Пусть Эмма думает: она забыта, ее утянуло в пучины деменции.
Но мы с ней обе знали, что я никогда не была любимой дочерью.
– Нет, – проговорила я. – Она была в нормальном настроении.
Эмма с облегчением кивнула:
– Ну что ж, тоже неплохо, наверное. Прости меня. За то, что не поехала с тобой. Я просто… не могла.
– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – предложила я и задумалась: неужели в других семьях тоже много линий на песке – слов, которые нельзя произносить вслух. – На тебе ее старый джемпер? – спросила я.
– Да! – заулыбалась Эмма. – Ты его помнишь? Он всегда напоминает мне о том Рождестве, когда папа переоделся Санта-Клаусом, пробрался в нашу комнату, а потом споткнулся о ящик с игрушками, упал и устроил такой тарарам, что мы с тобой проснулись, и в итоге дело закончилось поездкой в больницу.
– Я помню, – откликнулась я.
– Мы с тобой были в пижамах, а мама в этом джемпере, и все остальные в приемном покое были пьяные, веселые и тоже покалеченные. Помнишь? А того мужика, который порезал себе руку до кости диспенсером для скотча, помнишь?
– И медсестру, которая угостила нас конфетами посреди ночи?
– С розовыми волосами.
– Да!
– Мне после этого всегда хотелось тоже выкраситься в розовый.
– Так выкрасись, – сказала я.
– Может, и выкрашусь, – усмехнулась Эмма.
– Все в порядке, – сообщила Марни, снова подходя к нам. – Я его все-таки знаю. Он работает в почтовом отделении при офисе Чарльза, и вообще, кризис предотвращен. Так, дайте-ка я гляну, как там поживают наши индейки. Ты, кажется, собиралась фотографировать?
Тот день был проникнут грустью. Она исходила от двух фотографий, стоявших рядышком в рамках на каминной полке. От деревянной елочной игрушки с гравировкой «Наше первое семейное Рождество». Очевидно, кто-то подарил ее Марни с Чарльзом на свадьбу. Кто тогда мог знать, что их брак не продлится и года? Грусть исходила от призраков, которые сопровождали каждого из нас: Марни, меня, прочих гостей, неприкаянно бродивших по квартире, – среди них не было ни одного, кто не привел бы с собой тень утраченной любви, невосполнимой потери.
Но тот день был расцвечен и радостью. И немалой. Поэтому я решила не зацикливаться на том, чего нельзя было изменить, и сосредоточилась на еде, разговорах и играх, в которые мы играли весь остаток дня, – незнакомцы, азартно выкрикивающие ответы и торжествующе хлопающие по рукам товарищей по команде. Я выиграла в шарады, если в них вообще возможно выиграть. И проиграла в «Эрудита». Иэн составил три слова из восьми букв и набрал пятьсот с лишним очков. Мы с Эммой побили Дженну с Изобел в канасту.
К семи часам бо́льшая часть гостей разошлась. Марни сняла фартук и присела на диван, накрыв ладонью явственно выпирающий животик.
– Давай я…
– По-быстренькому? – улыбнулась Марни.
Наша дружба зиждилась на «порядке по-быстренькому». В первый год нашей учебы в средней школе, когда мы подружились с Марни, наш класс вела миссис Карлайл, особа, помешанная на чистоте и порядке. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что наша училка страдала довольно тяжелой формой невроза навязчивых состояний. Тогда же мы считали, что она просто патологическая аккуратистка, но истина никогда не бывает очевидной в данный момент.
Практически каждое утро – а иногда и не по разу – она требовала, чтобы весь класс «по-быстренькому навел порядок». Это означало повесить куртки и свитеры на вешалки в конце класса, поставить рюкзаки под стульями ровно и поправить учебники на партах, собрать волосы обратно в хвост, если они вдруг распустились, – и чтобы никаких резинок на запястьях, никаких сбившихся воротничков, развязавшихся шнурков, закатанных рукавов. Ну и еще куча всяких придирок по мелочи.
Мы всегда подчинялись, однако эта ее команда стала у нас кодовой, шуткой для своих, одной из первых наших общих фраз, которых окружающие – наши родители, брат с сестрой, ученики других репетиторских групп и других школ – не в состоянии были понять.
Марни с Эммой уселись смотреть какой-то рождественский фильм – сначала один, потом второй, бок о бок, под одним одеялом, чувствуя себя вместе так же непринужденно, как в те времена, когда мы все были детьми, а я тем временем принялась сновать по квартире, собирая тарелки и стаканы, очистила их, загрузила в посудомойку и запустила ее, протерла все столешницы и, лишь когда порядок был восстановлен, забралась к ним под одеяло. Помню, несмотря на то что мы сидели в молчании, в квартире казалось шумно. Гудела посудомоечная машина, непонятно где капала вода. Звук будто разносился вдоль плинтусов и по лестнице, и я сделала телевизор погромче, чтобы заглушить его.