Элизабет Кей – Седьмая ложь (страница 31)

Конечно, многое будит во мне и светлые воспоминания. С радостью провожаю взглядом группы велосипедистов, которые по выходным стремятся прочь из города, на природу. Они поднимаются на холмы и потом во весь опор летят вниз, наматывают милю за милей, чтобы в конце концов остановиться в каком-нибудь деревенском пабе и вознаградить себя пинтой пива с сэндвичем. Джонатан тоже все это любил. Я думаю о нем каждый раз, когда оказываюсь на станции «Энджел», потому что там мы с ним расставались каждое утро. Позавтракав поджаренными бейглами и бананами и лихорадочно перерыв гору обуви в шкафчике под лестницей, мы сломя голову неслись к метро, потому что вечно опаздывали… А еще я неизменно вспоминаю Джонатана, допивая апельсиновый сок, потому что никогда не встряхиваю коробку и в последнем стакане всегда оказывается уйма мякоти.

Вот что значит быть живым. Вот что значит иметь собственных призраков.

Мы с Марни застряли на одной и той же нити паутины, вынужденные жить с памятью о смерти, без всяких шансов вернуться к тем нашим версиям, которые существовали до столкновения с ней.

Ты уже жалеешь меня?

Видишь перед собой женщину, истерзанную муками совести?

Что ж, если так, ты это зря.

Я не сожалею о том, что сделала; я не сожалею ни об одном из моих решений. Единственное, чего мне бы хотелось: чтобы они были более гибкими и я могла бы увидеть параллельные версии своей жизни. К примеру, очень интересно, какой могла бы быть жизнь с Джонатаном, но без Чарльза? Как в таких условиях выглядели бы мои отношения с Марни? Существует ли мир, в котором у женщины может быть и лучшая подруга, и муж одновременно? Или разрешается иметь одно исключительно ценой отказа от другого? Научиться бы перекраивать хронику жизни с правом выбора наилучшего ее варианта, вместо того чтобы влачить существование в рамках того из них, что представляется наихудшим.

Хотелось бы мне, чтобы моя жизнь закончилась со смертью Джонатана. Но она не закончилась. Потому что горе так не работает. Ты тянешь лямку своей жизни, пока ты жив, даже если и рад бы положить этому конец. Живешь, если только у тебя не хватает мужества самостоятельно поставить точку. А поскольку у меня кишка тонка, мне не оставалось другого выбора, кроме как жить без Джонатана.

А теперь и Марни постигла та же судьба: ей предстояло жить без Чарльза.

Я, собственно, к чему веду? К тому, что наша с Марни история продолжалась. Надеюсь, ты не возражаешь, если я буду рассказывать дальше, ведь у нас с тобой полно времени. Тем более что ты вряд ли захочешь остаться тут в одиночестве.

Важно признать: в дни, последовавшие за смертью Чарльза, я вполне отдавала себе отчет в том, что приняла необратимое решение. И его последствия меня устраивали. Да, мне порой бывало грустно, когда я видела опухшие веки Марни, ее потрескавшиеся губы, отчаяние, написанное на ее лице. Но я не испытывала чувства вины. Напротив, настроение у меня было довольно оптимистическое. Мне казалось, что я нашла способ создать свою паутину. И это давало мне ощущение большей безопасности, большего спокойствия.

Но я отвлекаюсь.

Тебе достаточно будет знать вот что: я хотела вернуть свою лучшую подругу. И мне это удалось.

Но лишь на время.

Ложь пятая

Глава двадцать первая

На похоронах было многолюдно. Коллеги Чарльза, в большинстве своем мужчины с волевыми подбородками и в строгих черных костюмах, привели с собой жен как под копирку: хорошеньких блондинок в облегающих черных платьях и лаковых туфлях на шпильке. Их сопровождала секретарша Чарльза Дебби, единственная в этой компании женщина, которая весила больше девяти стоунов и была ниже пяти футов[3], – дама за шестьдесят, коренастая, полная, с коротко стриженными седыми волосами. Ее элегантный жакет слегка морщил на пуговицах. Я уже видела ее раньше у Чарльза с Марни: она как-то раз заходила к ним в пятницу вечером занести какие-то документы.

Друзья Чарльза по школе и университету подъехали одновременно, все до одного в темных очках, поднятых на макушку, и в узких черных галстуках. Они топтались у церковных ворот, докуривая свои сигареты, туша их о прутья ограды и давя каблуками о плиты мостовой. Кто-то приехал с детьми, маленькими мальчиками в черных брючках и белых рубашках. Трое мальчишек устроили шумные игры, заливаясь неуместно веселым смехом. Я вдруг поймала себя на том, что задаюсь вопросом: а Чарльз в своем гробу тоже лежит в галстуке, повязанном вокруг свернутой шеи?

Сестра Чарльза Луиза прилетела из Нью-Йорка, впервые оставив на мужа и младших близнецов, и старшую дочь, и разрывалась между паническим беспокойством за их благополучие – будут ли они вовремя накормлены, помыты, переодеты? – и попытками продемонстрировать, что она страдает сильнее всех присутствующих. Мне лично слабо в это верилось. И тем не менее она усиленно изображала невыносимое горе. Судя по всему, у нее при себе был неиссякаемый запас бумажных носовых платков, она беспрестанно подкрашивала ресницы и то и дело громко всхлипывала. Мать Чарльза тоже планировала присутствовать. По словам Луизы, самочувствие матери чуть улучшилось, но потом внезапно оказалось, что это вовсе не так и она слишком слаба для столь долгого и утомительного путешествия. Зато были родители Марни. Мы думали, что ее брат прилетит тоже, но на него навалилась уйма работы, и вырваться у него не получилось, к тому же лететь из Новой Зеландии было очень дорого, и он пообещал, что непременно приедет, но чуть попозже, когда все немного уляжется.

Марни, судя по всему, не возражала. В эти несколько дней перед похоронами она была совсем притихшей, скользила из моей спальни в кухню, а из кухни в ванную, точно призрак, или неподвижно, как изваяние, сидела на диване, уставившись на подарочные коробки с дисками, – мы с ней смотрели эти фильмы сто лет назад, когда они только вышли. Она практически не плакала, зато по ночам не раз с криком подскакивала в постели, потом просыпалась и, извинившись, немедленно укладывалась обратно. Марни все еще находилась в глазу урагана, и, пока реальность вокруг нее бешено вращалась, она беспомощно стояла в центре, дожидаясь, когда этот беспощадный вихрь подхватит ее, чтобы выплюнуть.

В первые недели после потери она вообще не заходила в Интернет, отключив все уведомления и игнорируя сообщения, просочившиеся через этот барьер. Впрочем, пару дней она пыталась отвечать всем – убитым горем, переживающим и подозревающим, – и это оказалось ей не по силам. Голосов было слишком много, а времени слишком мало. Она отошла не только от своей работы и от телефонного общения, но и от большого мира вокруг нас. Она просто сидела и смотрела перед собой, как будто ждала указаний. За две недели она ни разу не переступила порога квартиры; первым ее выходом были похороны.

Бо́льшую часть гостей я помнила по свадьбе, но были и такие, кто оказался мне незнаком. Мое внимание привлекла женщина приблизительно одних со мной лет, в темных брюках, сапогах на высоком каблуке и стильном темно-синем джемпере. Она была высокая и худая, как манекенщица, и стояла так неподвижно, что была практически невидима. У нее были очень короткие иссиня-черные волосы, пронзительнейшие зеленые глаза, пальцы, унизанные множеством серебряных колец, а на шее сзади – вытатуированный маленький символ, что-то вроде нотного знака. Судя по всему, она пришла одна. Незнакомка держалась в задних рядах на протяжении всей прощальной церемонии и похорон – а вот теперь и на поминках. На плече у нее висела на ремешке черная сумка, и я как минимум дважды видела, как она доставала оттуда маленький красный блокнотик и что-то в него записывала.

– Ты знаешь, кто это такая? – спросила я Марни, указывая на женщину, когда та отлучилась в фойе.

Поминки проходили в небольшом зальчике с огромными окнами на реку, в частном клубе, который на самом деле куда больше напоминал конференц-центр.

Марни покачала головой.

Она присутствовала тут лишь физически, слегка покачиваясь на своих слишком высоких каблуках и смаргивая пелену слез, то и дело застилавших взор. Мыслями же она была где-то далеко, снова и снова переживая те мгновения, когда поникла над телом своего мертвого мужа, те невыносимо долгие минуты, на протяжении которых старалась убедить себя в том, что еще есть надежда. С дрожащими руками и ногами, крепко сжатыми губами и влажными от слез щеками, она была как перепуганный ребенок.

Похороны моего мужа я помню словно снятые через «рыбий глаз». Образы, которые сохранила моя память, причудливо искажены, раздуты, точно воздушный шар, пугающе выпуклы. Я вижу скорбные лица собравшихся: их склоненные головы, их слабые улыбки, их стеклянные глаза, – они то вплывают в поле моего зрения, то вновь исчезают из него, они слишком близко, некомфортно близко ко мне, я чувствую чье-то теплое дыхание, сочувственные пожатия чужих рук. Интересно, что все они тогда видели, когда смотрели на меня? Неужели я тоже выглядела такой же хрупкой, такой же оглушенной и потерянной?

Поминки подходили к концу. Мы с Марни сидели рядышком и смотрели, как школьные друзья Чарльза открывают стеклянные двери и выходят покурить во внутренний дворик, как его университетские друзья пьют в память о нем, а Луиза бурно рыдает, уткнувшись в плечо какого-то дальнего родственника. Я изо всех сил пыталась быть общительной, перекинуться словечком с теми, кого видела раньше, принести свои соболезнования и поделиться воспоминаниями, но не могла отделаться от ощущения, что все они предпочли бы поговорить с кем-то другим. Мне казалось – как казалось всю жизнь, – что я из тех людей, которые постоянно слышат: «Приятно было с вами поговорить, но мне надо найти моего приятеля», или «Рад был увидеть вас снова, а сейчас, пожалуй, пойду-ка я в бар и выпью еще чего-нибудь», или «О, я вижу там Ребекку. Вы позволите?». Поэтому я вздохнула с облегчением, когда Марни поднялась, ухватила меня за локоть и потащила к выходу, умоляя, чтобы я отвезла ее домой.